Что значит падение режима Башара Асада для Вашингтона

Падение режима Асада произошло неожиданно быстро. Если смотреть на это через призму истории его династии и более чем 60-летнего доминирования в местной политической системе партии «Баас», то тема закрыта. Страна вошла в новый период своего развития, и будущее ее, мягко сказать, неочевидно.

Но для неискушенных сложными ближневосточными процессами в этом случае актуален простой вопрос: кто и что выиграл или проиграл от произошедшего? Взять, например, США, которые на протяжении 13 лет клеймили Асада диктатором и добивались международной изоляции. Выиграли ли они после того, как он наконец отказался от власти и покинул Сирию?

После Барака Обамы (2009–2017 гг.) ни один из его сменщиков на посту президента не имел понятной стратегии действий в Сирии. Введение санкций, нанесение ударов – все это делалось, грубо говоря, по инерции. И хотя американские военные сохраняли (и сейчас сохраняют) присутствие на территории Сирии, мало кто мог точно сказать, для чего они там нужны, кроме поддержки ощущения американского присутствия.

Можно сказать, что деятельность американцев в Сирии с 2017 по конец 2024 г. является аллюзией на в целом ближневосточную политику США: она есть, но о целях ее публично не известно. В целом многие видят в ней рудимент, случайно образовавшийся в начале 2000-х гг. Так это или нет – вопрос другой. Но очевидно одно: Ближний Восток для Вашингтона не приоритет. Еще со времен второго срока Обамы (2013–2017 гг.) США активно работают на перераспределение стратегических ресурсов в сторону Азиатско-Тихоокеанского региона, где основным сюжетом является соперничество с Китаем.

Свержение Асада не вернет Америку на Ближний Восток, но это событие важно для нее на двух направлениях.

Первое – агитационное. Новостные сводки о «падении диктатора» заполнили американское инфополе. Ликование по поводу бегства Асада выражают как демократы, так и республиканцы. Эффект усиливается сопровождающимися рассказами, что Асад был ставленником тройственного антиамериканского союза, связывающего Россию, Китай и Иран. И нет никаких сомнений, что если эта новость не будет подаваться как победа США, то ее точно будут описывать как поражение Москвы, Пекина и Тегерана.

Второе – стратегическое. Вывод из игры Асада вряд ли улучшает стратегическую позицию Вашингтона. Бывший президент был противником, но при нем существовала редкая на сегодняшний день определенность.

Например, США и новые сирийские власти могут сойтись на общей антииранской позиции. С Асадом такой возможности не было. Но вчерашние оппозиционеры, а также джихадисты «Хайят Тахрир аш-Шам» (ХТШ; организация признана террористической и запрещена в РФ) выступали против Ирана в основном из-за его сотрудничества с Асадом. Сейчас его нет, и поэтому нельзя исключать, что исчезает и своеобразный «раздражитель» между вчерашними противниками. Пара ХТШ – Иран гораздо опаснее для США, чем Асад – Иран.

Кроме того, неизвестна судьба союзных Америке курдов на севере страны. С одной стороны, их зажимает Турция, а в Дамаске с ними пока не собираются говорить на равных. При Асаде курдам было бы легче договариваться с центральными властями. Сейчас перспективы какого-то соглашения крайне туманны.

Иначе говоря, Вашингтон не может гарантировать, что ХТШ и их союзники не станут для США большей проблемой в среднесрочной перспективе, чем когда-либо был Асад.

Выражаясь словами одного из архитекторов ближневосточной политики США – бывшего министра обороны Дональда Рамсфелда (2001–2006 гг.), в этой ситуации много «неизвестных неизвестных» (there are unknown unknowns – фраза, которой Рамсфелд ответил в феврале 2002 г. на заявления журналистов об отсутствии доказательств, указывающих на передачу Саддамом Хусейном оружия массового поражения террористам).

Тезис о «неизвестных» особенно актуален сейчас, когда в США проходит транзит власти. У администрации Байдена нет времени и ресурсов, чтобы реализовать какие-то крупные корректировки политики в отношении Сирии, а Трамп и его команда еще не могут этого сделать. Хотя есть вероятность, что они об этом даже не думают. В первый срок Трампа ближневосточная политика строилась вокруг изоляции Ирана. Сирия для него не ориентир. Поэтому и происходящие там изменения могут носить для Америки Трампа не принципиальный, а ситуативный характер.