Все персонажи выдуманы. Совпадения с реальными людьми случайны.
Кажется, было 30-е августа 1989 года. Я только что вернулся с Дальнего Востока, где на забытом богом острове в Японском море чудесно проводил каникулы, день за днем совершенно один болтаясь на пустынном пляже или бродя по острову и невольно пугая щитомордников, греющихся на тёплых камнях. В этот день мне нужно было пройти обязательный медицинский осмотр перед началом учебного года, мало ли какие страшные болезни за лето я мог где-нибудь подцепить. Стоя в очереди в медицинский кабинет, я познакомился с моими новыми одноклассниками и с ребятами из параллельного класса. Все они мне понравились, мы весело друг с другом общались. Настроение было отличное. Пару дней спустя, 1-го сентября, я и мой друг Юра готовились пойти в 10-й класс новой для нас школы. Наступал новый период в нашей жизни.
Медицинский осмотр закончился на самой веселой ноте, и мы с Юрой, выйдя из дверей школы, направились в сторону метро, о чем-то небрежно разговаривая. Я даже сначала не заметил, что Юра остановился и остался позади. Когда я это обнаружил, то обернулся и увидел, что он остановился не просто так. Он смотрел назад на группу, судя по всему, решительно на что-то настроенных наших ровестников, которые требовали, чтобы он немедленно подошел к ним. В руках каждого из них был какой-то предмет, при правильном использовании который способен был причинить вред здоровью, а я был почему-то абсолютно уверен в тот день, что оно мне дорого. У кого-то был свинцовый кастет, кто-то держал цепь из толстых стальных звеньев, кто-то наматывал на руку кожанную ленту со вставленными в неё заклёпками в виде острых шипов, у кого-то в руках был кусок обыкновенной арматуры. По правде говоря, они не выглядели какой-то типичной суровой бандой из модных в то время американских боевиков, каковой отчаянно старались казаться. Скорее они были похожи на группу обиженных плохишей, которых лишили корзины печенья и бочки варенья. Юра послушно, как загипнотизированный, медленно пошел к ним, несмотря на мои обращенные к нему слова: "Валим отсюда". Он шёл, а я понимал, что не могу его бросить. Ну, никак. И я пошёл за ним. Я отчетливо помню троих из всей этой несчастной группы. Один был здоровенный амбал с дурацкой улыбкой на лице и дебильными глазками. Второй был весь в коже, алисоман, продолговатый как карандаш, со смешной (смешной исключительно для его образа) фамилией, как я узнал позже, Кошкин (не Котов, не Котофеев, не Котенков, а Кошкин - фамилией, образованной от женского представителя семейства кошачьих). Кошкин авторитет, блин. Третий был самый мелкий из всех, просто шкет, но самый агрессивный, старательно выставлявший нижнюю челюсть вперед, видимо, чтобы быть похожим на бульдога. Он-то и лаял громче всех, чувствуя за собой защиту его хозяев. Его фамилия была скорее какой-то противно скрипучей. Киреев. Как будто свинью чешешь против щетины.
Они просто хотели поговорить. Разговор они начали сразу с тяжелых аргументов в виде кулака того самого амбала по лицу. Юра, пацан опытный, сразу же прикинулся мёртвым. А я остро не выношу несправедливости, и потребовал объяснений. Поэтому разговор эти неудачники всей толпой продолжили лично со мной. Я почувствовал как моя голова несколько раз больно ударилась об кирпичную стену школы, которую несколько минут назад я успел полюбить, но, видимо, безответно. Я почувствовал как у меня изо рта вместе с кровавыми слюнями вылетают отломанные куски моих же зубов. Откровенно говоря, я так и не понял что они от меня хотели и в чем был их мотив, кроме огромных комплексов из-за их же собственных маленьких писюнов. Этот душевный разговор мог бы продолжаться и дальше, если бы в него не вклинился паренёк из параллельного класса, случайно проходивший мимо. Он, конечно, не единственный, кто там проходил случайно, но факт в том, что он оказался единственным, кто в эту ситуацию имел смелость вклиниться. Он каким-то образом смог успокоить этих персонажей самыми обычными словами. И тогда мы, побитые, получили возможность покинуть место конфликта.
Вечером того же дня, мой отец, тоже остро не выносивший несправедливость, после того, как увидел моё изувеченное лицо, немедленно отправился в отделение милиции того района, в котором находится школа, где написал заявление по факту побоев. 1-го сентября вся эта история стала известна нашему классному руководителю (мы ее потом, любя, все называли Верочкой) и всему нашему классу. Верочка, конечно, не настаивала, чтобы мы забрали заявление из милиции, но говорила, что вообще-то они ребята хорошие, ну просто само очарование, и, нам решать, но всё-таки мягко и ненастойчиво просила подумать о том, чтобы не портить им жизнь, понять и простить. Заступилась за них одна наша одноклассница. Ее звали Света. Она говорила, что нас очень сильно понимает и бесконечно сочувствует, бла-бла-бла, но очень настойчиво просила всё-таки забрать заяление, потому что она давно знает этих ребят и они довольно положительные (ну, это мы уже слышали). Света мне сразу категорически не понравилась, и я ей чётко ответил, что заявление забирать не собираюсь. Она продолжала нас уговаривать, но я уже отвернулся и слушать её не собирался. Зато Юра, жутко боявшийся, что нас теперь побьют еще больше (уж ему действительно было что терять), к ней прислушался и заключил с ней в определенного рода договор, пообещав забрать заявление в обмен на гарантию того, что к нам больше не пристанут с такими душевными разговорами. Хотя какую она могла дать гарантию? Однако, я был непреклонен, серьезно собираясь наказать подонков, и со мной он этот вопрос окончательно решить так и не смог. В школе в скором времени сначала появился шкет Киреев, который был уже тоже осведомлен о поступке моего отца. Как безуспешно он пытался "встать мне на горло" (ему физически было сложно дотянуться до моего горла), разевая на меня свой слюнявый рот, из которого вылетали угрозы, что теперь мы с Юрой оба покойники, что он со своими хозяевами будет ждать нас после школы, чтобы зарыть нас в ближайшей цветочной клумбе. Чуть позже появился Кошкин и присоединился к Кирееву с подобными угрозами. Они действительно нас все ждали возле школы и, когда мы вышли из дверей, они направились в нашу сторону. Я готовился стоять до конца. Тупой амбал, по видимому, оказался главным в этой шайке, так как именно он сразу начал с нами договариваться насчет мирного соглашения, пока Кошкин с Киреевым спесиво на нас посматривали, стоя у него за спиной, и беспомощно пускали пену возле уголков рта, словно, знаете, такие мелкие, но темпераментные той-терьеры. Юра и в этот раз, ничего не обсудив со мной, взял на себя инициативу по заключению с ними мира и, всё односторонне решив, охотно пожал им руки. Я и в этот раз не хотел соглашаться на то, что от меня требуют, но уже начал колебаться, пожалев своего друга. А Юра вечером позвонил моим родителям и пытался уговорить моего отца заявление забрать. Отец не был с этим согласен, но, обсудив всё со мной и получив от меня положительный ответ, сказал: "Ну, как хотите, вам решать". И поехал забирать заявление.
2-го сентября все стороны были удовлетворены и все довольны. Все, кроме меня. В ущербе остался только я. Я трогал языком острые края отломанных зубов и не чувствовал от всей этой ситуации удовлетворения. Мне было как-то чуточку обидно, совсем малость, что никто и подумать даже не пытался именно о моих переживаниях. Из-за этого я чувствовал себя брошенным и одиноким и от отчаяния даже намеревался забрать документы и уйти из этой теперь уже ненавистной мне школы. Но до меня, пожалуй, не было никому дела. Кроме одного человека. От кого я совсем этого не ждал. Светы. Сидя через одну парту передо мной, она иногда поворачивалась и жалостливо смотрела в мои опухшие с кровоподтёками глаза. Я кидал ей в ответ злобный взгляд и отворачивался. Мне не нужно было ее сочувствие. Только не от нее. Я ее ненавидел. И так продолжалось не один день или даже, может быть, не одну неделю. Спустя время, я с удивлением стал замечать, что она мне вовсе не противна, а наоборот, наверное, даже нравится. Но я упорно гнал от себя эти мысли, будучи уверенным, что она мне враг. Я смотрел на ее отталкивающий и одновременно близкий мне силуэт и совершенно не понимал что со мной происходит. Она всё чаще стала занимать мои мысли, я стал думать о ней постоянно, и утром, и вечером, и даже ночью. И в итоге сдался. Я не мог делать ничего, потому что мучался, понимая, что отдал бы всё, лишь бы она была рядом со мной. И это невозможно назвать сексуальным влечением, я хотел ее бескорыстно, просто быть с ней рядом, держать ее за руку, разговаривать о новинках кино и об искусстве, ездить с ней в небольшие путешествия в пригородной электричке или в большие в купе поезда дальнего следования, пить кофе с молоком за столиком в маленькой кафешке и наслаждаться закатом, сидя на покрытой мхом деревенской скамейке у старого домика, что стоит на берегу быстрой речки в какой-нибудь Вологодской области. Я всё понимаю, изголодавшийся мальчик почувствовал женское тепло. Ну и что это такое, как не любовь? Всё по Фрейду. Нет, позже я много к каким девушкам испытывал сексуальное влечение, откровенно говоря, часто испытываю и сейчас, но это, определённо, нельзя назвать любовью. Ну, конечно, я же не идиот, от хорошего секса с ней я бы тоже не отказался (уж не знаю насколько бы у нас секс был хорош, но ведь не узнаешь, пока не попробуешь). Но загвоздка в том, что у нее уже был парень. Однако, я всё-таки сделал несколько вялых попыток сблизиться с ней, но они были безуспешны. Я звонил ей домой, и каждый раз мне отвечал мужской голос. Я наивно полагал, что это ее брат, но, оказалось, у нее нет брата. Я звал ее в кино, но она каждый раз отказывалась. И не удивительно, ведь, судя по всему, с ней рядом постоянно был он, и именно он, а не я, занимал ее мысли. А я ей так ничего и не сказал. Два года спустя на выпускном вечере я был бесконечно печален, думая, что мы с ней больше никогда не встретимся. А она ничего и не узнала. Нам не суждено было быть вместе, но это уже совсем другая история.