Сегодня ему исполнилось бы 150 лет, напоминает Пратинав Анил — автор двух мрачных оценок индийской истории XX века. Он преподаёт в оксфордском Сент-Эдмунд-Холле.
Чайные полотенца, пузатые кувшины Тоби, косплееры, пыхтящие сигарами. Апофеоз Черчилля, безусловно, входит в число самых странных событий в британской культурной жизни. Он стал настолько больше, чем жизнь, что каждый пятый подросток считает его вымышленным персонажем. А для некоторых мокроглазые ссылки на старого бульдога до сих пор служат своеобразным ярлыком, сигнализирующим о консерватизме старой школы. Ностальгия по понятным причинам раздражает левых, в чьих рядах часто звучит мысль о «добром избавлении». Однако обе стороны объединяет ощущение, что черчиллевская Англия действительно мертва. Это, безусловно, так, хотя, возможно, и не столь однозначно.
Дело в том, что Черчилль, которому исполнилось бы нынче 150 лет, не был занудой-консерватором. Его правые фанаты и левые ненавистники сегодня, без сомнения, предпочли бы забыть о его репутации «дедушки государства всеобщего благосостояния». Действительно, вместе с Ллойд Джорджем он был архитектором либеральной программы - целого ряда реформ в области пенсионного обеспечения, здравоохранения, страхования и заработной платы. Современники-тори также считали его «классовым воином». Например, в 1910 году, когда он разбирал забастовку шахтеров в Рондде, он попал под огонь прессы и парламента за свою снисходительность. В своих расхлябанных либерально-лабораторных манерах он держал армию на расстоянии вытянутой руки, надеясь на мир между трудом и капиталом. Это тот самый мокрый Черчилль, чей портрет в натуральную величину встречает вас, когда вы входите в Национальный либеральный клуб.
Вот один из неожиданных способов, с помощью которого Англия Черчилля теперь мертва. Государство всеобщего благосостояния, от жесткого Осборна до приманщика скупердяев Стармера, стало чем-то постыдным для всех. Черчилль, как ни странно, слишком левый для нашего неумолимого века.
Конечно, это не значит, что Черчилль был левым. В конце концов, он был тем самым человеком, который, вернувшись в партию Тори в 1924 году, вернул фунт стерлингов к золотому стандарту в качестве канцлера казначейства - шаг, который выдавал «нездоровое и интеллектуально бесплодное» мышление, считал Кейнс. Черчилль одним махом вызвал кризис безработицы, итогом которого стала всеобщая забастовка. Ее он подавил с помощью черноногих, набранных из констебля и британских фашистов. Короче говоря, его политика была чиста как грязь. Даже лорд Бивербрук, закадычный друг Черчилля, признавал это, утверждая, что на протяжении всей своей жизни он придерживался любого мнения по любому вопросу.
Именно хамелеонский характер Черчилля позволил ему подняться вверх, несмотря на хронические промахи. Помогало и правильное происхождение: он родился в Бленхеймском дворце, вырос в Хэрроу и учился в Сэндхерсте. Не обошлось и без дерзости: он воевал в качестве наёмника на Кубе и в Судане, а также сбежал от своих похитителей после побега из тюрьмы в Претории. В политическом плане он плохо вписывался в партию Тори, призывая к сокращению расходов на оборону практически до кануна Первой мировой войны. Затем, став первым лордом Адмиралтейства, он резко изменил свою позицию, защищая бюджет своего ведомства. В предвоенный период Черчилль также не хранил верность партии и в 1904 году перешел в либералы; как член парламента от Олдхэма, хлопкового города, он был приверженцем свободной торговли, а значит, не мог иметь дела с имперскими предпочтениями - кредо коалиции консерваторов и либералов-юнионистов. Как бы то ни было, Черчилль вернулся в партию Тори два десятилетия спустя и в 1924 году сплотил их ряды против лейбористов.
«Именно хамелеонский характер Черчилля позволил ему подняться вверх, несмотря на хронические промахи».
В Первой мировой войне Черчилль показал себя человеком, не знавшим себе равных. Пренебрегая советами своих генералов, он попытался «форсировать Дарданеллы» и покончить с османами, но в итоге 50 000 его людей погибли при Галлиполи. За победой турок последовало понижение Черчилля в должности. После окончания войны была начата еще одна операция, призванная, по словам Черчилля, «задушить большевистского младенца в его колыбели». И снова удача ускользнула от него. Британские солдаты, посланные на помощь белым, были отправлены восвояси. Во время Второй мировой войны он вновь занял пост первого лорда Адмиралтейства. Катастрофа повторилась, когда он не справился с норвежской кампанией. Но одно дело - стратегический провал, другое - личное продвижение. Из-за этой истории Чемберлен лишился премьерства. Поэтому, когда лорд Галифакс отказался от высшей должности, она перешла к Черчиллю - ирония судьбы, учитывая, что его неправильные действия привели к падению его предшественника.
Черчиллю повезло в его непростой период премьерства. Дюнкерк оказался счастливой случайностью, хотя бы благодаря вермахту. Блицкриг был остановлен в 13 километрах от места эвакуации, потому что у немцев были другие дела. Тем не менее, окончательный исход войны, решенный американскими деньгами и советской рабочей силой, все же обеспечил Черчиллю место в истории. Он мог утверждать, что всегда был прав в отношении силы Великобритании, даже если многое в его понимании основывалось на сомнительных расистских предположениях.
Действительно, раса была для Черчилля всепоглощающей навязчивой идеей, что отличает его от многих современников; в целом британцы первой половины XX века чаще мыслили по классовому признаку или по признаку развития. Но только не Черчилль. Неудивительно, что он был поражен падением Сингапура: «Как могло случиться, что 100 000 человек (половина из них - представители нашей расы) подняли руки перед уступающими им по численности [35 000] японцами?» В других случаях он был более откровенен: «Я ненавижу людей с косыми глазами и косичками. Мне не нравится ни их вид, ни их запах».
Даже большевизм был представлен в этнических терминах: это была «зловещая конфедерация» «мирового еврейства». С другой стороны, вытеснение ашкеназами темнокожих палестинцев в Леванте было положительным явлением: «Я не признаю, что этим людям было причинено зло тем, что на их место пришла более сильная раса, раса более высокого класса, более мудрого мировоззрения». Что касается чернокожих, то они действительно «не так способны и не так эффективны, как белые люди», - сказал он одному кенийскому поселенцу в 1954 году. В следующем году, отмечал Иден в своем дневнике, когда карибская миграция набирала обороты, «Черчилль считает, что „Сохраним Англию белой“ - это хороший лозунг». Черчилль, конечно, был не одинок в выражении подобных взглядов, хотя, надо сказать, даже в его время они были не совсем comme il faut. В наши дни, к тому же, все меньше британцев руководствуются расовым мышлением - у нас нет расового разрыва в зарплате, и наши города не так этнически сегрегированы, как, скажем, американские, - и это одна из причин, по которой Черчилль подвергся холодной переоценке.
Было время, когда его считали заклятым защитником демократии. Теперь мы знаем больше. Изначально он не был антифашистом. В 1935 году он выразил свое «восхищение» Гитлером, похвалив его «мужество» и «настойчивость». Только после Мюнхена он отказался от идеи заключить сделку с нацистами, и к тому времени Клемент Эттли тоже выступил против умиротворения.
Но опять же, больным местом был баланс сил на континенте, а не фашизм как таковой. Вступив в должность в 1940 году, Черчилль не преминул попытаться воззвать к лучшим инстинктам Франко и Муссолини. Последнего он называл «величайшим законодателем среди людей», одобряя его «победоносную борьбу против зверских аппетитов и страстей ленинизма». Первый также был оплотом против красной угрозы: «Я не буду притворяться, что если бы мне пришлось выбирать между коммунизмом и нацизмом, я бы выбрал коммунизм». В 1944 году Черчилль резко отреагировал на планы союзников ввести нефтяные санкции, чтобы сорвать попытку Франко разжечь гражданскую войну: «Если вы начнете с нефти, то быстро закончите кровью». Хуже того, без Франко коммунисты «станут хозяевами Испании».
Черчилль также поддерживал греческого монарха Георга II - дискредитированного за поддержку фашистской диктатуры Иоанниса Метаксаса, - который сбежал в Лондон, как только вермахт ворвался в Афины. Реальное сопротивление было оставлено коммунистическим партизанам EAM и ELAS, которые набирали силу после того, как Рузвельт исключил высадку союзников в августе 1943 года. Ужаснувшись перспективе красной Греции, Черчилль призвал к «кровопролитию, если потребуется», чтобы подавить ЕАМ и ЭЛАС. Соответственно, нацистские коллаборационисты были направлены в поддерживаемые Британией отряды ополчения для расправы над бойцами-освободителями. Тем временем греческие солдаты в Египте, требовавшие включить участников Сопротивления в состав правительства в изгнании, по приказу Черчилля были депортированы в африканские лагеря.
Когда немцы оставили Грецию благодаря наступлению Красной Армии на Болгарию, Черчилль назначил марионеточным правителем Георгиоса Папандреу. С помощью британского военного губернатора Рональда Скоби Папандреу занялся реабилитацией нацистских коллаборационистов и разоружением партизан ЭЛАС под дулами автоматов. Последовали протесты, и Черчилль направил около 75 000 солдат, чтобы подавить сопротивление. Так коммунизм был вытеснен из Греции благодаря «белому террору», развязанному Черчиллем. Это было одно из его последних достижений перед тем, как его вышвырнули с поста премьера, отчасти из-за отсутствия энтузиазма по отношению к докладу Бевериджа, а отчасти благодаря 11-часовому грубому ляпу, уподобив лейбористов гестапо, который оттолкнул избирателей.
В 1951 году последовал неспешный последний срок, не имевший особого значения. Внутри страны его главным триумфом стала программа Гарольда Макмиллана по строительству домов. На международной арене он запомнился жестоким насилием над кенийцами и малайцами в ошибочной попытке удержать Британскую империю, которая к тому времени уже рассматривалась обеими сторонами как анахронизм. Черчилль был одним из последних ее сторонников. С этой целью на малайцах применялся «Агент Оранж», многие из которых получили калечащие уродства, ставшие обычным явлением во время войны во Вьетнаме. Тем временем резня кикуйю и заточение более 100 000 душ в лагеря для заключенных без суда и следствия заставили Черчилля признать, что кенийцы были гордым народом, обиженным империей, - не «дикарями», а «людьми, обладающими значительными силами, способностями и сталью... вооруженными идеями - с ними гораздо сложнее иметь дело». Это был Черчилль-либерал-империалист, человек, который когда-то проявил некоторое внимание к туземцам Наталя и Омдурмана и осудил резню в Амритсаре.
И все же это был тот самый человек, который направил военизированный отряд «Чёрные и таны» на ликвидацию ирландских националистов и использовал химическое оружие против курдов: «Я решительно выступаю за использование отравленного газа против нецивилизованных племен... Можно использовать газы, которые причинят большие неудобства и оставят после себя живой ужас». В 1943 году в Бенгалии три миллиона человек умерли от голода в результате политики военного времени, несмотря на то что запасов продовольствия было достаточно. Встревоженный вице-король Индии потребовал срочных поставок пшеницы, но безрезультатно. Лондон, как ни странно, заставил Дели экспортировать рис из охваченной голодом Бенгалии. В ответ на это Черчилль пошутил, что «индийцы плодятся как кролики». Как бы то ни было, Бенгалия значительно дискредитировала колониальное предприятие в глазах его уже сокращающихся поклонников-компрадоров. «Я стал первым министром короля не для того, чтобы руководить ликвидацией Британской империи», - заявил Черчилль в 1942 году. Однако в последующие годы он сыграл огромную роль в создании мира, который похоронил его собственный tout court.
Теперь, очевидно, мы больше не живем в мире Черчилля. Деколонизация достигнута, а с передачей Чагоса даже перевыполнена. Принижение тёмных рас тоже потеряло свою остроту; к концу нашего века треть британцев будет смешанной расы. Почитание правящего класса также кануло в причудливое забвение; слово «шикарный» в наши дни вышло из лексикона стремящихся к успеху классов и превратилось в пренебрежительное прилагательное, часто предшествующее более грубому слову из четырех букв. Это уж точно больше не страна для черчиллей.
© Перевод с английского Александра Жабского.