— Нелля, я скоро умру, — буднично сообщил муж.
— Куда ж деваться, Алёшенька? — помедлив, согласилась супруга. — И ты когда-нибудь умрёшь, и я… К сожалению, бессмертных не бывает. Ну, а насчёт «скоро» ты, возможно, погорячился.
Такие разговоры случались между ними всё чаще и чаще, чуть ли не ежедневно, готовя обоих к печальной неизбежности, недавно казавшейся бредом, абсурдом, несбыточной химерой, которая коснётся кого угодно, только не их.
Алексей заметно угасал и хорошо знал, что дни его сочтены. Родные тоже невооружённым глазом видели, что счёт идёт на недели, в лучшем случае — на месяц-другой. Если бы не молитвы Елизаветы, воцерковлённой однокурсницы, мужчины давно бы уже не было на свете после череды неудачных операций по удалению жизненно важных органов на фоне запущенной стадии рака. В чём ещё душа держалась — загадка.
Женщина появилась на жизненном горизонте бывшего сокурсника примерно полгода назад и с тех пор прочно укоренилась в их судьбе, а началось всё со случайной встречи. Ну как случайной? Известно ведь даже не философам, что случайностей не бывает, что любое не запланированное и непредвиденное нами событие — лишь миниатюрный фрагмент всеобъемлющего Промысла Божьего, крошечный пазл гигантского эпического полотна под названием «Жизнь».
Они столкнулись нос к носу в вестибюле метро на Арбате и, что удивительно, без труда узнали друг друга по прошествии сорока с хвостиком лет, несмотря на лишние килограммы изящной в прошлом студентки и на седые волосы, обрамляющие обширную лысину некогда курчавого её визави.
— Слушай, это мистика какая-то! — воскликнула Елизавета. — Ровно на этом месте в это же примерно время я встретила когда-то Сеню Кричевского...
— Интересное совпадение… И давно ты его видела?
— Кажется, через год после окончания института.
— А-а… Он, пожалуй, единственный, о ком я ничего не знаю. Где он, что он?
— Мы, в общем-то, недолго разговаривали: он на службу торопился. Я поинтересовалась, кем он подвизается; сказал, что занимает какую-то должность в Доме дружбы народов. Спросила, чем занимается; ответил: «Да ничем».
— По крайней мере, честно, — рассмеялся Алексей. — А я с Галей Малининой время от времени пересекаюсь.
— Она по-прежнему в школе преподаёт?
— Что ты! Старший инспектор по работе с несовершеннолетними. И ты бы знала, каким авторитетом она пользуется у сослуживцев!
— Неожиданно. Помню нашу практику на четвёртом курсе. Ведёт она урок… У тебя время-то есть? А то болтаю…
— Куда мне, старому, торопиться… И что с практикой?
— Отвечает у доски отрок. Точнее, не отвечает, а бормочет что-то нечленораздельное, безнадёжно с ноги на ногу переминаясь. Ни в зуб ногой — это ещё мягко сказано. В глазах мольба: «Ну поставьте вы мне, наконец, эту "двойку" несчастную и отпустите с миром!» Урок скучнейший. Изнывают не только ученики, но и мы. Ирка, сидящая за последней партой, знаками спрашивает меня, сколько до конца урока. Показываю ей растопыренную пятерню. Галя воспринимает мой жест не то как подсказку, не то как директиву к срочному действию и, прервав несчастного на полуслове, бросает: "Садись! Пять". Парня аж пот прошиб. Он даже не обрадовался свалившейся с неба удаче, а скорее остолбенел от несусветной несправедливости.
— А я наблюдал, как она шпоры в сапоги засовывала перед экзаменом по научному атеизму, — отсмеявшись, вспомнил Алексей.
— Какие там шпоры!.. — возмутилась Елизавета. — Одним махом разодрала учебник надвое и широким жестом половинки в голенища затолкала… Вместе с переплётом.
— Ты тоже видела?
— А как же! Да если б и не видела, всё равно узнала бы: слух об этой эпопее быстро по всему курсу разлетелся. Я даже имела честь созерцать финал. Пока она впихивала располовиненную книгу в сапоги, отлучавшийся ненадолго преподаватель, возвращаясь назад, застукал Галю на месте преступления. Заинтересованный, он остановился рядом и пару минут наблюдал за её манипуляциями. Наконец, с интересом полюбопытствовал: "Что это вы тут делаете?"
— Сразу кинокомедия про пионерский лагерь вспомнилась… Ну… эта… с Крамаровым...
— Вот-вот, «Посторонним вход воспрещён…». У меня та же ассоциация.
— А Галя что?
— Ты, надеюсь, не забыл: поскольку лекции по атеизму мы игнорировали, многие доцента только на экзамене впервые увидели. Галя не была исключением, поэтому, не подозревая, с кем разговаривает, она, с присущей ей простотой, отпарировала: "Отвали! Не видишь, что ли: шпоры прячу".
— Интересно, сколько раз она после этого на пересдачу ходила?
— Я тебя умоляю! Ниже «четвёрки» доцент никому не поставил, так что Галя благополучно получила причитавшийся ей минимальный балл, и, подозреваю, он её вполне устроил.
— А ещё я помню, как… — начал было Алексей, но его прервал звонок мобильника.
Молчаливо выслушав, что говорят на другом конце провода, он покорно ответил: — Да-да, милая, уже еду, — и, виновато глянул на сокурсницу.
«Счастье, когда тебя понимают». Елизавете объяснений не понадобилось.
— Ладно, давай прощаться. Запиши мой телефон — авось, пригодится. Рада была встрече.
Алексей позвонил через пару дней, и с тех пор они без умолку болтали часами, вспоминая светлые годы студенчества, общих знакомых и рассказывая о том, как сложилась их последующая жизнь.
Однажды, правда, однокурсник пропал почти на месяц, и Лиза даже забеспокоилась: не приключилось ли с ним чего? Тревога, как выяснилось, оказалась неложной.
— Ты куда запропастился? — поинтересовалась женщина, когда, наконец, услышала в трубке знакомый, хотя и заметно ослабевший голос, и превратилась в слух, силясь разобрать-расслышать похожий на шёпот ответ:
— В больнице валялся.
— Как тебя угораздило?
— Звоночек с того света поступил. Думаю, последний.
— Ты краски-то не сгущай! Рассказывай, что случилось!
— Сам толком не пойму. Дома резко поплохело — вызвали «скорую». Привезли меня в больничку и забыли обо мне. День лежу, другой…
— Прямо вот так и лежишь? — усомнилась Лиза, зная непоседливый нрав товарища.
— Нет, конечно. На третьи сутки с самого утречка пошёл бродить по коридорам. Надо же как-то заглушить безумную боль! Что было потом, не помню — очнулся в своей палате. Не успел глаза открыть — влетает главный со свитой, состоящей ни много ни мало из семи медичек да двух субтильных ординаторов, и на всё отделение громогласно рявкает: «Где этот?..» Мужики на соседних койках дружно направили на меня указательные пальцы и предусмотрительно нырнули под одеяла. «Где болит?» — свирепо спрашивает он у меня и приказывает своему экскорту: «Пальпируйте!» Дамочки робко тюкнули пальчиками в живот, ординаторы вздутие потискали… «Кто так пальпирует?!» — гаркает этот коновал, поднимая указательный палец (а он у него — не поверишь! — размером с жирную сосиску). И что ты думаешь, он делает?
— Нажимает болезненный очаг пальцем-сосиской? — предположила Лиза.
— Если бы! Со всей дури лупит по нему своим громадным кулачищем!
— Представляю, как тебе больно было!
— Больно? Не то слово! Я под потолок взвился да как заору благим матом (в прямом смысле). Предложение было короткое, но выразительное: два первых слова не для твоих дамских ушек, третье — «садюга». Неординарная стилистика полувосхитила-полувозмутила медицинское светило: он расхохотался, на пару минут завис, а потом распорядился экстренно катить меня в операционную. «Да режьте на здоровье, хоть вообще зарежьте!» — с вызовом отозвался я. Моя реакции всех удивила-позабавила. Обычно пациенты просят повременить, надеясь на чудо: мол, «всё рассосётся, само пройдёт», но меня боль так допекла, что лучше уж под нож, чем терпеть эту мýку. Соседи по палате, осмелев после моей реплики, выползли из-под одеял и захохотали: «Во дед даёт, во отжигает!»
— Прооперировали, надеюсь, удачно? Сейчас ведь хирургия не та, что прежде…
— Ага! — хмыкнул Алексей. — С прежней не сравнить, это ты точно подметила. Короче, пробурили они мне дырочку…
— А я что говорила? Лапаротомией такое вмешательство называется.
— Да пусть как угодно называется, только выяснилось, что продырявили меня в аккурат в противоположном конце — в том месте, куда боль отдавала…
— Иррадиировала, — механически поправила Лиза.
— И откуда ты всё знаешь?.. Эх, если бы от правильных терминов ещё и суть менялась! Короче, весь живот мне исполосовали, пока выяснили, в чём дело, а заодно и половину органов удалили. Тут я и понял: пора к праотцам отправляться. Пожить, конечно, хотелось бы ещё…
— Так в чём дело? Молись. Господь и смертников с того света вытаскивает…
— Какие молитвы? Я же некрещёный.
— Не может быть! Ты? Некрещёный??? Шутишь?
— Ничуть. В некрещёной семье родился, некрещёным воспитан, некрещёным и помру.
— Алёшка, что ты такое говоришь? Ты ведь самый духовный из нас всех был. Пока мы по театрам да концертам шастали, ты Библию от корки до корки проштудировал. А кто нас в Лавру Загорскую возил? Экскурсию такую забабахал, что любой профессор позавидует. А кто «Слово о законе и благодати» наизусть шпарил?
— Ну, когда это было! И потом, раз меня в детстве не крестили, значит, так тому и быть!
— Что за дикая постановка вопроса, что за фатализм? Ты взрослый человек, почти старик. Пора самому за себя и свою жизнь отвечать…
— Вот я и отвечаю, — отрезал Алексей.
— «Хозяин — барин», — вздохнула Лиза и с тяжёлым чувством повесила трубку, решив больше к этой теме не возвращаться.
Молитв о приятеле она, впрочем, не оставила, и в следующем разговоре он сам напомнил о прерванном споре.
— А ты, стало быть, крещёная? — спросил он, резко сменив тему.
— Стало быть, — сухо ответила однокурсница.
— Может, и в церковь ходишь?
— Может, хожу.
— А у меня вот интересная ситуация в семьях сложилась.
— «В семьях»? Почему «в семьях»?
— Я ведь третий раз женат. Каждая из жён родила мне по дочке. Старшая ни обо мне, ни о вере и слышать не хочет — мать её так настроила. Средняя в храм одно время ходила и даже активисткой какой-то там была, но с кем-то пособачилась — ушла, хлопнув дверью, и с тех пор туда ни ногой. Зато Ленка, младшая моя, ни одной службы не пропускает. Так что за меня есть кому помолиться, когда коньки отброшу… Ты тоже молись, если что.
— И не надейся! Мне бы себя отмолить. Сейчас, пока жив, тебя в молитвах поминаю, а помрёшь нехристем — не буду: не потяну.
— Ну и не надо! — обиделся Алексей и швырнул трубку.
Позвонив через две недели, он с места в карьер завопил:
— Достали вы меня! Крёстной будешь?
— В смысле? — растерялась Елизавета, пытаясь расшифровать суть тайного послания.
Она не знала, какие нешуточные баталии развернулись в семье приятеля после предыдущего их разговора. Видимо, духовный выбор главы семейства был столь решителен, окончателен и бесповоротен, что близкий конец его предстал во всей своей беспощадной наготе и очевидности.
— Лёшенька, ты бы, может, принял Крещение? — робко умоляла жена. — Давай батюшку пригласим…
— Сказал, не буду — и точка! — резко парировал супруг. — Крестись не крестись… Какая разница? Нет, ты скажи: что от этого изменится? Вместо лопуха фиалка вырастет? Так мне до лампочки вся эта ботаника…
— Папа, а что ты, собственно говоря, теряешь? Если после смерти ничего нет, то «на нет и суда нет». А вдруг там, за гробом, только всё начинается? — закинула удочку дочь, психолог по профессии и призванию.
— Начинается-начинается… — проворчал Алексей и отвернулся к стене.
— Ну, а если и начинается, что с того? — абсолютно ни к месту спросил он на следующий день.
— И что ты будешь делать без подготовки? В чужую страну и то с бухты-барахты не едут, а тут вообще незнакомая реальность… — с деланным равнодушием констатировала Лена, отлично зная дотошность отца, привыкшего подстилать соломку где надо и не надо.
Да, дело своё она знала превосходно…
***
— Что же они долго так? — изнывали женщины, давно уже накрывшие стол и успевшие несколько раз подогреть остывшую еду, но затяжной, многочасовой исповеди конца-края не предвиделось.
И всё же их терпение было с лихвой вознаграждено. То ли батюшка такой дотошный попался, то ли Алексей проникся ответственностью момента, то ли ещё десяток-другой причин сыскался, только душа новокрещённого засияла чистотой, как tabula rasa[1] или только что отчеканенная монета. Три Таинства разом, да ещё каких: Крещение, Исповедь и Соборование, — это тебе не шутки!
Уходя, священник оставил масло, которым соборовал больного, и дал напутственные советы: когда помазываться, какие молитвы читать, как построить распорядок дня, каких искушений бегать…
Теперь утро в доме начиналось общей молитвой: глава семейства совершал маленький посильный подвиг, приподнимая голову с подушки; дочь и жена стояли рядом на коленях, держа его за руки. Отход ко сну тоже сопровождался молитвенным единением домочадцев. В промежутках женщины по очереди читали страдальцу Евангелие, периодически отлучаясь по домашним делам. Впрочем, хлопоты по хозяйству, руку на сердце положа, были порой лишь предлогом, позволяющим всплакнуть втихомолку в укромном уголочке.
Больше других полюбилась Нелле и Елене молитва к Животворящему Кресту Господню, да и батюшка советовал прибегать к ней почаще, особенно на ночь и в случаях затруднительных.
«Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его…» — начинала вслух читать Нелля, боримая страхом за жизнь супруга, одолеваемая невесёлыми мыслями о скорой разлуке, а нередко охваченная беспричинной паникой. Не каменная ведь! Елене мужественные слова помогали сосредотачиваться и хладнокровно принимать взвешенные решения в экстренных ситуациях, требующих безотлагательного выбора. Но в какое же беспокойство приходил умирающий, слыша огненные слова, похожие на боевой духовный клич!
— Не читайте эту молитву! — кричал он (если можно назвать криком едва заметное шевеление губ). — Они меня мучают!
— Хорошо-хорошо, — примирительно успокаивала его жена и уединялась в соседней комнате, продолжая творить трудное духовное делание.
И всё же в какой-то момент она сдалась:
— Доченька, может, не будем расстраивать отца? Бог с ней, с этой молитвой… Заменим другой — вон их сколько в молитвослове.
— Мама, и кого ты осчастливишь? — возразила Елена. — Подумай сама: если бесов так от неё корёжит, значит, она папу вырывает из их лап.
— И то правда, — согласилась Нелля. — Только давай попробуем про себя её читать? Больно ведь смотреть, как отец страдает…
На том и порешили.
Первое время Алексей беспокойно ворочался, когда женщины начинали мысленную брань с его обидчиками-оккупантами, но с каждым разом хватка тёмных сил становилась слабее и слабее, а больной, напротив, обретал внутренний стержень, которого ему прежде так не хватало.
Наступило, наконец, утро, когда жена осмелилась обратиться к Честному Кресту Господню вслух. Муж ритмично закивал в такт простым словам, сочетавшим несовместимое — нежную певучесть псалмов и стальную силу непобедимого оружия.
Весь день он лежал непривычно тихо и, казалось, спал. Время от времени заглядывая в комнату мужа, Нелля беззвучно прикрывала за собой дверь, не решаясь тревожить его безмятежный покой. Настал час вечерней молитвы. Как обычно, мать с дочерью, приблизившись к постели больного, опустились на колени — ладони Алексея были ещё теплы, но он уже не дышал, а на губах застыла блаженная улыбка.
[1] Tabula rasa (лат.) — чистая доска, чистый лист. Одно из значений этого крылатого выражения, использующегося в философии и педагогике, — природная первозданность (Примеч. авт.).