Вчера решил навестить своего друга по учёбе — не видел его уже пару месяцев, а тут как раз новогодние праздники, подумал, что зайду. Открыл дверь, он встречает: «Заходи, соскучился». Мы направились на кухню, он открыл холодильник и сказал, что жена наготовила много закусок, так что есть чем перекусить. Налили, выпили, закусили, повторяли это несколько раз. Я спрашиваю: «Что у тебя нового?» Он прищурился, посмотрел вниз и начал нервно играть с рюмкой. «Слушай, Коля, мы с тобой знакомы с детства, но на работе у меня такая ерунда, что мне стало по-настоящему страшно. Мы продолжили раскручивать этот клубок проблем, и я думал, что не вернусь домой до больницы. Ты ведь знаешь, я не новичок, у меня опыт, я служил в Афганистане, но такого страха я никогда не испытывал. Сейчас немного успокоился, а наш лейтенант вообще в запое. Ты же знаешь, как у нас бывает, но это…»
— «Володя,» говорю, «давай, рассказывай, только без лишних деталей о росте и весе жертв, если можно».
На него упал тяжелый взгляд. – «Наливай», произнес он, «только пойми, что все, о чем я расскажу, и все, что я видел, это абсолютная правда. Заключение, конечно, мы выдали другое – иначе моя служба быстро подошла бы к концу».
«Да что ты такое говоришь, я же знаю тебя с детства! Давай уже, не тяни!»
В начале октября пропали три парня, каждому около двадцати семи лет. Родственники написали заявления, что, мол, они уехали в лес заниматься археологией и обещали вернуться в субботу, но так и не появились. Мобилки молчали, и во вторник вскоре забили тревогу. Вскоре стало ясно, что ребята, вероятно, занимались черной археологией, искали металлодетектором всякое барахло в лесу. Поскольку такое не редкость, можно предположить, что они наткнулись на что-то серьезное — возможно, пару килограммов, попали в переплет, или еще хуже. У одного из пропавших младший брат заметил, что есть карты на компьютере, стоит взглянуть. У меня есть помощник, который хорошо ориентируется в этом, он что-то находит по датам. Мы поехали с ним в тот район, связавшись с местными. Дорога оказалась трудной, а лес — мрачным. Несмотря на неопределенность, мы с лейтенантом стали набирать высоту, и вскоре выехали на поляну с прелестным, но жутковатым пейзажем — заброшенные избы и поломанный крест у дороги. Лейтенант Саша с жестом показал, куда идти.
Мы следуем за ним. Подходим к церкви, и она на близком расстоянии выглядит мрачно — как будто нависает. Ты ведь знаешь, что я не особо верю в такие вещи, но, когда оказываешься в городе — ощущение совершенно иное, особенно там, это как-то глубже и значимее. Итак, мы заходим. Лежит один человек, лицом вниз, ногами к дверям. Наш эксперт делает фотографии, а как мы его перевернули — и я, и он побледнели, а лейтенант просто выбежал на улицу рвать. Выражение его лица — я подобного на войне не видел; это не просто страх или ужас… даже не знаю, как это описать. Я подумал, что, возможно, мне не все дано увидеть. Давайте разберемся. Церковь внутри пуста — только окна и тьма под куполом. Ничего лишнего — голые стены и каменный пол. Я спрашиваю Никитича, что с телом? А он дрожит. Я спрашиваю, в чем дело? Он говорит, что кости дроблены. Я в шоке, говорю: чего?! Он отвечает, что не может найти ни одной целой кости — даже череп в осколках, но все в коже и крови не видно. Он говорит, что выйдет покурить. Я удивляюсь, как это возможно? Он отвечает, что не знает, как. Смотрим дальше! В его кулаке был зажат нательный крест, а в кармане джинсов — бумажник с карточками на имя Вадима Е. Это оказался сын человека, который заявил о пропаже. Никаких других повреждений не обнаружили, только засохшая кровь на подушках пальцев — это принадлежало погибшему. Рядом нашли куски почти целой дубовой балки, позже выяснили — это засов. Создается впечатление, что погибший прятался в церкви и запер двери. А кто-то, ты знаешь, сломал засов. На внутренней стороне дверей выцарапан свежий крест, это парень делал — под ногтями грязь и гнилая древесина… Я тогда задумался, что могло быть с той стороны дверей, что нужно было царапаться ногтями по дубу? Как именно погибший умер, никто не смог установить, позже сочли, что это "взрывная волна", хотя какой там могла быть волна? Налей, Коля. Ага, давай, за здоровье.
Мы вышли из церкви, закурили и посмотрели друг на друга. "Что, Саня, - спрашиваю у местного лейтенанта, - каковы твои мысли?" Он отвечает: "А что тут думать? Видели сломанный крест при въезде? Это ведь не просто так." "Откуда мне знать," - говорю, - "я ж не местный." Он недоуменно замечает: "Вы там в Москве, похоже, совсем от реальности оторвались. У нас каждый ребёнок в курсе, что это оберег, а если он повреждён…" "Стой, Саня," - перебиваю его, - "обереги оберегами, а трупы - трупами. Мы не занимаемся изучением аномальных явлений, а работаем в органах. Здесь есть убийство, и что нам теперь делать? Правильно, давай займёмся делом."
Вокруг церковного крыльца мы все изучили - следов не обнаружили, а что там искать? Только трава и опавшие листья. С левой стороны - кладбище, кресты на некоторых наклонены, всё заросло бурьяном и травой, надгробные камни почти не видны. Мой лейтенант сообщает: с другой стороны церкви могилы вскрыты. Мы направились туда. Картина не из приятных - две раскопанные могилы, в которых видны кости и сгнившие обломки гроба. Рядом валяется лопата, а следы обуви указывают на двух людей. Ничего необычного, как показалось. Но тут я заметил - на надгробиях нет надписей. Кресты стоят, а имён нет. Подошёл к другим - они помечены, имя и отчество есть. Вернулся, говорю - а тут нет надписей! Саша объясняет - их похоронили за оградой. И что? — спрашиваю. Лейтенант отвечает, что это самоубийцы или что-то в этом роде. Я возражаю, что все в Божьих руках. Вдруг Никитич окликнул меня, показав полусгнившую палку, заточенную. «Это отсюда, — говорит он, — кол!» Мне стало не по себе. «Какой кол?» — спрашиваю. «Сажали на который?» Нет, «слишком короткий для этого», — отвечает он. Лейтенант рядом крестится. «Куда поедем?» — предложил он. Я приказал ему успокоиться, ведь они всё равно люди. Никитич поднял череп и сказал, что это люди, кто же ещё? «Мужчина, около тридцати», — уточнил он. «Ладно, — говорю, — ты оставайся здесь, а мы пойдём дальше».
Куда идём? - спрашиваю Сашу. На второй, отвечает он, товарищ майор. А как насчёт машины? Мы её осмотрели - ничего особенного не нашли. Своему лейтенанту говорю - иди, взгляни на машину и подготовь мне версию, что здесь произошло. Вернулся к авто, а мы с Сашей двинулись дальше. Подходим к избе - крыша почти целая, стены прочные, но все в мхе и никаких следов не видно. Крыльцо с росписью, но уже полусгнившее. Я толкаю дверь - не открывается. Лейтенант советует заглянуть в окно. Подхожу, смотрю - она висит. Вот опять ерунда какая-то… Почему двери не открываются? Засов, - отвечает лейтенант, - не сломали, значит. Быть может, ты пролезешь в окно и откроешь? - Да, говорит он. Он влез, открыл… Зашли. Иду за Никитичем, размышляя - если лейтенант влез, то почему тот не смог? И от кого он прятался? Когда их тела заберут? - Завтра. - Понял. Никитич, там ещё неожиданность! Вышли за церковь - Никитича не вижу. Никитич, кричу, где ты? Тишина. Алексей Никитич! Я закричал громче! Никитич! Раздостал мобильный - связи нет. Бежит мой лейтенант - спрашиваю, не видел ли Никитича? Нет, отвечает он, я у машины был. Почему он мог пропасть? Следов нет… Никитич, снова кричу! А сам думаю - что делать? В растерянности, как ребёнок… Мобильный не ловит - как к ему обратиться? Мы оба зовем: Никитич! Смотрим на это со стороны - взрослые мужчины начинают паниковать. Надо что-то придумать! Стрелять - потом отчитывайся за патроны. Пошли по деревне, а домов всего пара десятков… Походили, покричали - тишина в ответ. Лейтенант говорит - у нас есть ружьё в машине, можем попробовать. Мы туда, сделали два выстрела вверх - тишина в ответ. Я, Коля, не знаю, что делать! Как так - человек пропал? Только что был здесь, а теперь нет, даже не позвонить! Вокруг лес и эта чертовщина…
Я даже не знаю, что и думать – отошёл бы недалеко, сразу услышал бы выстрелы и, без сомнения, вернулся бы; здесь, в любом случае, также было бы слышно. Что делать!? И вдруг слышу голос лейтенанта – вот он! Оборачиваюсь, и на расстоянии около трёхсот метров стоит Никитич. Ну, думаю, крепко он меня напугал. Где только его носило? А он разворачивается и уходит обратно в лес. Мой крик обрывается на полуслове – только успел вымолвить “Ники…” и замер, не понимая, что делать. Может, он что-то нашёл? Мы бросаемся за ним, добегаем, и я громко зову: “Никитич”, но тишина. Сашка, сняв крест с груди, начинает бубнить какую-то молитву. Я снова зову: “Никитич, черт тебя дери, хватит шутить!” Но в ответ – ни звука. Чувство безысходности охватывает меня, как будто руки скованы. Кричу “Никитич”, но уже бессильно. Достал ПМ, проверил на готовность и шагнул в лес. Но Сашка хватает меня за рукав, уговаривая не входить в чащу, говоря, что это нечисть. Мне почему-то стало нужно взять себя в руки. Возвращаемся к машинам. Мы вернулись, и я размышляю, что делать дальше? Связь отсутствует, искать нас никто не поедет, сумерки подкрадываются. Надеюсь, это всего лишь шутки Никитича…
“Давайте посмотрим,” хихикнул лейтенант, словно это просто шутка. “Господи, а как же с тем?” – подумал я. “С тем точно не нашли, но, похоже, я знаю, где он лежит. Пойдём.” Лейтенант повёл нас за церковь, проходим сквозь кусты, и вот – холмик земли, следы – насыпано. “Чьи же это следы?” – спрашиваю я. “Тех двоих, что мы видели ранее.” “Что, начинаем копать?” – говорю, “приноси лопату.” “Лучше давай все вместе пойдём, надо держаться вместе.” Сходим за лопатой и начинаем осторожно копать. Снимаем немного грунта, и вдруг – палка. Освободили её – дальше тело. Я аккуратно разгребаю, и да, труп. Труп парня, третьего из них. Лежит на животе, и знаешь, что у него торчит из спины? Кол. Настоящий кол с запёкшейся кровью на одежде. У меня в глазах потемнело… Бросив лопату, я вышел на крыльцо церкви, сел на ступеньках и закурил. Глядя на лейтенанта, который побледнел, спросил: “Итак, какие мысли?” “Убили,” пробормотал он. “Убили, чтобы не делить найденное, а труп закопали…” Я вспомнил о мешке с костями и замер. Два трупа с насильственной смертью и самоубийство. Следы двоих, значит, первый – тот с колом. Почему лицом вниз? Почему вообще закапывали его? Лучше уезжать отсюда скорее! “Ты проверял их машину? Бензин есть, заводится?” – “Да, всё работает,” – ответил он. Ничего не складывается в голове. И тут слышу шёпот Сашки: “Этот… ваш… Никитич.” Вскакиваю, и точно – Никитич на опушке, но с другого боку.
Смотрю, он стоит и глядит в нашу сторону. По телу мурашки. Не знаю, делать ли мне что-то — кричать или нет. Вижу, он начинает подходить ближе. Я в недоумении, думаю, надо всё-таки пройти к нему. Саша снял крестик, держит в левой руке, а в правой сжимает ПМ. Мы направляемся к Никитичу. Идём медленно, а он, похоже, ускоряется. Останавливаемся, и он уже бежит к нам. Остановился в десяти метрах, стоит, тяжело дышит, а мы тоже неподвижны, у троих нацеленные на Никитича ПМы. Спрашиваю: «Никитич, это ты?» Он просто молчит. Нервы не выдерживают, кричу: «Никитич, мать твою, это ты?» Он хриплым голосом отвечает: «Я это, Володя, я». После этого он падает на одно колено и тяжело оседает. Мы в страхе не знаем, что делать. Лейтенант читает молитву, а у меня голова не на месте, как будто это сон. Лейтенант подошёл к нему, я с ПМом рядом, он проверяет пульс и говорит, что живой, но он слабый. Подбегаем, переворачиваем — и он открывает глаза. «Володя, ты?» — спрашивает он. «Кто же ещё», — отвечаю. Он просто в обморок упал. Подняли его, довели до церкви, налили воды, он пришёл в себя. Спросил, где он был. Говорит, осматривал могилы и видел меня на опушке. Пошёл за мной, заметив, что я исчез за деревом. Воспринимая это как опасность, он развернулся и побежал назад, но не нашёл дороги. Бежал пять минут, всё становилось всё более сырым — это было болото. И вот справа увидел огромный черный камень.
Первое, что бросается в глаза, — это форма, квадратная, как будто специально сделанная для стола. Солнца нет, и я не знаю, куда идти. В панике я снова побежал; задыхаюсь, и через пять минут вновь оказываюсь у того самого камня, но с другой стороны! Не понимаю, как такое возможно - что за ерунда творится? Паника нарастает! Вдруг из-за камня ты выходишь и медленно движешься ко мне. Я вижу твое лицо — мертвенно-бледное, совершенно не похоже на твое обычное. Я в ужасе отскакиваю и не знаю, куда бежать. Вдруг слышу два выстрела и мчусь на звук. Оказавшись у того болота с камнем, я уже кричал, но, похоже, меня не слышали. Бегу снова, и опять вижу тот же камень и болото. Слёзы наполняют глаза, и я начинаю выть, стараясь вспомнить молитвы, но ни одной не помню — ведь я не крещён. Взглядом замечаю, что ты, то есть оно, снова приближается ко мне — в панике закричал, моля Бога избавиться от этого кошмара. Вдруг выхожу на опушку, но не понимаю, куда. Вдалеке вижу тебя и лейтенанта — думаю: пропасть с концами и бросаюсь к вам. А дальше вы уже знаете…
И что ты, Коля, собираешься делать? Массовый психоз? Галлюцинации? Может, применяли какие-то токсичные вещества во время войны… Я предлагаю, давайте-ка собираться, хватит нам этой чепухи – завтра надо мобилизовать солдат, обследовать местность, поднять какие-то архивные документы о прошлом этой деревни – и, возможно, это вовсе не в нашей юрисдикции, а у другого министерства. Естественно, никто не хочет оставаться на месте – быстро в машину и уезжаем. Когда вернулись в город, моя жена испугалась – говорит: «Володя, что с тобой?!» Я взглянул в зеркало – даже седые волосы появились. Заснуть не мог, как только рассвело, я к начальству – говорю так и так, а он на меня наорал – спрашивает, пьянствовали что ли? Иди, говорит, пиши, и жди. Потом приехали двое из… места, куда раньше даже бояться соваться, попросили подробно всё описать, я подписал о неразглашении, и слава богу, больше не хочу вспоминать это дело. У меня нет гипотез – только вопрос: те двое сказали, что повешенного не нашли, а был труп с признаками удушения и… нехваткой внутренних органов. Живот был разорван – печени и сердца не нашли. И ещё Никитич говорит, что следы принадлежали четверым. Кто-то остался там или обосновался… упокой, господи, его душу.
Словеса для этой истории были взяты из реальности, однако изложение путешествия «археологов» является вымышленным и создано для добавления художественного оттенка.
