Давно это было, когда реки по своим руслам текли, а коровы ещё не научились порошковое молоко давать. Жила-была на свете бедная женщина.Давно это было, когда реки по своим руслам текли, а коровы ещё не научились порошковое молоко давать. Жила-была на свете бедная женщина.
Знакомые и соседи Дарьей её звали; матушка с батюшкой Дарьюшкой величали, пока живы были, да давно уж сиротинушкой дочь свою на земле оставили, отойдя в вечные Небесные обители.
Не было у женщины ни сокровищ в сундуках, ни близкой родни, ни подружек задушевных, которым сердце своё поведать можно. Единственным утешением Дарьи была дочка. Много молилась бедная женщина, умоляя Господа даровать ей дитя, чтобы было ей ради кого жить, чтобы согрелось сердце её на старости лет любовью и привязанностью, чтобы было кому упокоить её в преклонные лета.
Услышал Господь мольбу бедняжки — послал ей девочку, да ещё какую! Дитя было прекрасно, как всё, что даруют Небеса. Шелковые волосы играли на солнце всеми цветами радуги, испускали светлые лучи и благоухали земляникой; широко распахнутые тёмно-бирюзовые глаза, отражавшие весь земной и небесный мир, затенённые изогнутыми густыми ресницами, были бездонны, как Вселенная, глубоки, как озёра, ласковы, будто солнышко в летний день. Алый румянец, нежный, словно утренняя заря, стыдливо полыхал на девичьих щеках, а красиво очерченные губы всегда изрекали ласковые, приветливые слова, от которых легко и радостно становилось на душе.
Долго и любовно выбирала Дарья имя дочери и наконец назвала её Любавой. Имя как нельзя больше подходило девочке: невозможно было не залюбоваться её красотой, не восхититься гармонией её облика и совершенством души. Любовь девочки к людям превосходила понимание, и не было в селе человека, которого хотя бы взглядом, хотя бы словом обидело это ангельски кроткое создание.
Не меньше тепла и нежности изливала на Любаву мать, души не чаявшая в своей малютке. Крепче гранитных стен ограждала девочку её самозабвенная любовь и горячая молитва, а материнское присутствие всегда защищало дочку от лихих людей и надёжно хранило от бед.
Добрые люди, глядя на них, только радовались, но не всем их счастье оказалось по нраву.
Знать не знала, ведать не ведала Дарья, что в мрачном особняке, затерянном в лесной глуши, живёт злая завистница и потомственная чародейка Эрида. Хоть и была она лицом бела да миловидна, но тёмная душа её страдала, чувствуя чужое благополучие. И до того иззавидовалась злодейка, до того изболелось чёрное сердце её, на чужую любовь да согласную и ладную жизнь глядючи, что решила она извести мать и дочь.
Не то даже дивно, что рождаются на свет такие люди, а то, что все силы души своей тратят они на творение недобрых дел. Дождалась коварная ведьма удобного случая, когда Дарья по ягоды собралась, и велела челяди своей бедную женщину в глухой чаще подкараулить, крепко связать да в темницу до поры до времени бросить. Хоть и пожалели слуги бедную женщину, да не посмели госпожу ослушаться.
Ждёт-пождёт Любава мать, а той всё нет и нет. Уже и петухи, замолкнув, на ночлег устроились; уже погасли последние огни в соседских хатах, уже и месяц ясный на ночное дежурство заступил… Ведьма же тем временем приняла облик матери, в платье её переоделась и тайком, под покровом ночи, когда бедная девочка, изнемогшая от горя и слёз, забылась тревожным сном, явилась самозванкой в крестьянскую избу. Лишь ясные звёзды в небесах знали страшную тайну, но они были слишком высоко, чтобы поведать её девочке. Вековые сосны видели, как злая чародейка пробирается глухими тропами к чужому дому, да они не умели говорить и лишь тревожно махали ветвями. Быстрый ветер был одиноким спутником коварной Эриды, но он только беспомощно постучал в окно, да и улетел прочь, никем не услышанный…
Проснувшись поутру, Любава радостно бросилась к Эриде, приняв её за мать, но та лишь холодно отстранилась.
— Мамочка, я так ждала тебя, так волновалась… — начала было девочка, но замолкла, смущённая недобрым взглядом.
— Куда ж там! — насмешливо фыркнула Эрида. — Иди лучше кур покорми, чем языком чесать.
— Хорошо, мамочка, — удивлённо посмотрев на ведьму, ответила Любава и, весело напевая, направилась во двор.
Не успела Любава вернуться в дом, как Эрида недовольно пробурчала:
— Сколько можно гулять да прохлаждаться? Живо жарь картошку! Не видишь, как я голодна?
Удивлению девочки не было предела: мать с ней никогда так не разговаривала. Однако, ни слова не говоря, она принялась за дело и быстро очистила картофель. Ожидая, что мама похвалит любимую дочурку за то, что она справилась с таким взрослым и трудным занятием, Любава оглянулась на Эриду и застыла под ледяным, ненавидящим взглядом. Нож соскользнул, и Любава почувствовала острую боль. С ужасом глядя на текущую из пальчика кровь, она прижалась к мнимой матери, но та сурово произнесла:
— Гадкая, глупая девчонка! Мало того, что ты лентяйка и неумёха, — ты, оказывается, вдобавок ничего не смыслишь в жизни. Разве ты не знаешь, что это очень хорошо, просто даже замечательно, если дети получают увечья?
Девочка, не переставая недоумевать, вспомнила, как мама всегда жалела её, сочувствовала наивным детским переживаниям, сострадала в случае маленьких неприятностей и заботливо отирала горькие слёзки, которые редко, очень редко появлялись в широко распахнутых, сиявших радостью глазках.
Следующий день принёс новые сюрпризы, и нельзя сказать, чтобы они были приятными. Пропалывая грядки в огороде, Любава заметила, как соседский малыш, вскарабкавшись на дерево, испуганно озирается, боясь спуститься вниз. Выбежав за калитку, девочка стала ободрять карапуза, подсказывая, куда ставить ногу, чтобы не упасть. Спустившись с дерева, мальчик благодарно взглянул на свою спасительницу и степенно зашагал домой. Любава улыбнулась, радуясь благополучному исходу, но Эрида, наблюдавшая за ней в окно, выбежала из дому, сердито потрясая кулаками, и набросилась на девочку с бранью и угрозами.
— Вместо того, чтобы помогать матери, ты бегаешь по улице и играешь с бестолковыми мальчишками, — кричала ведьма, сама не своя от ярости: ведь каждое доброе дело больно ранило её.
Огорчилась Любава, что мама не понимает её, но, как всегда, кротко промолчала.
После обеда девочка увидела, что Эрида, сварив похлёбку, бросает в неё волчьи ягоды.
— Мамочка, что ты делаешь? — в ужасе закричала Любава. — Ведь эти ягоды ядовиты!
— Ну и прекрасно! — с вызовом бросила колдунья. — Сейчас ты накормишь этой похлёбкой соседского пса. Дрянная собака так скулила всю ночь, что у меня голова разламывается. Надеюсь, после этого он замолчит навсегда.
— Нет, я не стану этого делать! Ни за что! — твёрдо и решительно ответила девочка.
Это была её маленькая победа, но она не прошла даром. Бурные потрясения так подорвали внутренние силы Любавы, что она слегла в постель. Несколько дней девочка металась в горячке и бреду, а Эрида словно и не замечала её плачевного состояния. Однако Господь не оставил малютку. Спасение пришло в виде сгорбленной дряхлой старушки, жившей на краю села, которая возвращалась домой от сына с невесткой и, притомившись в пути, зашла передохнуть да напиться воды. В селе её любили: наученная грамоте, она много знала и, хорошо разбираясь в травах, охотно врачевала односельчан, отказываясь брать даже пустяковое вознаграждение за свой благородный труд.
Добрая старушка, мгновенно поняв, что Любава больна, с превеликим усердием принялась за врачевание. Эриде такой поворот событий пришёлся, конечно, не по нраву, но выдавать свои истинные намерения она не собиралась, а потому сделала вид, что очень рада помощи.
Когда девочка окончательно выздоровела, лекарка отправилась в свой дом, и для Любавы вновь настали трудные времена. Пытаясь привить бедняжке злой нрав, Эрида сурово наказывала её за любой мало-мальски благой поступок, но добиться своего ей не удавалось. Господь вместе с красивой душой дал девочке и любовь к добру, и она предпочитала лучше принять поношения от мнимой матери, чем совершить злое дело.
Так прошло десять лет. Любава на глазах чахла и угасала. Постоянно с ней случались мелкие или крупные неприятности и несчастья, а неудачи преследовали её, словно гончие псы — близкую добычу. В такие минуты ведьма не только не выражала сочувствия, но откровенно радовалась и ликовала. С каждым днём девочка становилась всё тише и грустнее, а злодейка, выдававшая себя за мать, напротив, набиралась сил и здоровья.
И вот, когда Эрида увидела, что между ней и подросшей девочкой образовалась непроходимая пропасть, в действие вступила вторая часть её коварного плана. Отлучившись под выдуманным предлогом из дому, она вернулась в свой особняк и велела слугам выпустить Дарью из заточения.
Бедная женщина сразу поспешила к дочери, а ведьма, набросив на себя невидимый покров, неотступно следовала за ней.
Вложив в долгожданную встречу всю силу невысказанной материнской любви и нежности, Дарья была сражена отчуждением дочери. Не знала несчастная женщина, что пришлось вытерпеть её крошке за долгие десять лет, а Любава, наученная коварством Эриды, не верила в возможность её чудесного перевоплощения.
Глядя, как мать недоумевает и страдает, чародейка с наслаждением предвкушала, как дочь будет мстить ей за годы унижений и страданий. Пристроившись невидимкой подле Любавы и неотлучно следуя за ней, она нашёптывала ей планы мести, напоминая девушке своё собственное зло. Принимая подстрекательство Эриды за свои мысли, девушка стыдилась их и с отвращением гнала прочь, но ей становилось всё труднее и труднее сопротивляться им.
Окончательно лишившись сил, пошла Любава за советом к мудрому старичку соседу, по имени Василий Родионович, и рассказала ему всё как на духу. Много прожил он на свете, много повидал; знал повадки зверей и птиц; понимал нрав трав, и не были для него тайной помышления людских сердец. Смутился Василий Родионович, выслушав девушку:
— Что-то не то ты, дочка, говоришь. Хорошо я знал Дарью ещё в младенчестве, и с родителями её был знаком: не похоже на неё то, что ты рассказываешь. И тебя, Любавушка, я не первый день знаю: на моих глазах ты выросла, вся душенька твоя кристальная нараспашку — не способна ты на клевету, и мудрости тебе хватит, чтобы выдумки за явь не выдавать. Не могу, деточка, я пока понять, что происходит. Одно ясно: есть какая-то тайна в том, что ты мне поведала.
Замолк старик, вслушиваясь и вглядываясь в какие-то сокровенные глубины, и вдруг, просияв, воскликнул:
— Как же я раньше не догадался? Кажется, понял я, девонька, какая беда с тобой приключилась!
С этими словами взял Василий Родионович сосуд со святой водой и быстрым взмахом окропил горницу. Завизжала чародейка и, уронив свой невидимый покров, выскочила прочь — только её и видели.
С тех пор зажили мать с дочерью в мире и согласии, и ни одна злая душа больше не переступала порог их дома.