Александр Фролов с детства был абсолютным лидером, - всегда, везде и во всём. Учился только на отлично и в общеобразовательной школе, и в музыкальной, куда, зачем-то, записала его вместе со своим сыном Борей соседка. Александр частенько дрался: то в защиту слабого здоровьем Бори, то в споре за внимание понравившейся девочки, но, чаще всего, - за торжество справедливости. Родители Фролова – технари-энергетики во втором поколении: отец – начальник котлотурбинного цеха на одной из крупных ТЭЦ Москвы, мама – начальник химической лаборатории (или цеха) там же. Они являли собой наитипичнейший пример высококвалифицированной советской командно-технической, по существу, аристократии, хотя слово это нигде не произносилось, с упоением вкалывающей днями на избранном поприще, а вечерами заполняющей зрительные залы оперных и драматических театров, концертные залы, выставочные залы, библиотеки. В доме Фроловых с грампластинок звучали голоса Сергея Лемешева, Ивана Козловского, Павла Лисициана, Марка Рейзена, Елизаветы Шумской, Марии Максаковой, Зары Долухановой. Александр воспитывался с прицелом на продление славной династии энергетиков-практиков, посему с четвёртого курса института избрал для себя путь инженера-монтажника крупных энергетических машин, для чего перешёл в специально созданную группу. Окончив с отличием институт, он был принят в один из крупных монтажных трестов Москвы и через месяц после окончания вуза уже работал на большой сибирской стройплощадке. Специальность его подразумевала частые командировки на ближние и дальние объекты по два-три месяца. Зарплата была очень высокой. Так строилась и развивалась одна из лучших в мире советская энергетика. Специалисты, в клан которых вступил Александр, делали замечательные творческие карьеры, составляя впоследствии высший командный состав нашей отечественной энергетики.
Как и следовало ожидать, наш абсолютный лидер в двадцатишестилетнем возрасте женился на сногсшибательно красивой двадцатидвухлетней девушке и вскоре молодые въехали в прекрасную двухкомнатную квартиру.
Через год жена стала инженером; во время его командировок писала, как скучает и ждёт; московские периоды жизни, помимо работы, включали любовные утехи и театрально-концертную жизнь (Александр отдавал предпочтение Большому театру и театру имени Вахтангова).
Жизнь была прекрасна и безоблачна; лидерство Александра на всех фронтах считалось неоспоримо-абсолютным. К тридцатилетней возрастной отметке карьерно-творческая часть жизни претерпевала уже качественные перемены. Александру была предложена командировка за границу на три года, после которой планировалось перевести его в Московский трест на высокую должность, уже исключающую длительные командировки. Это было то короткое, но счастливое время, когда назначения делались исключительно по квалификационным соображениям; управляющий энергетическим трестом понимал, что в конце года с него будет неотвратимый железный спрос о введённых новых энергетических мощностях и, если число мегаватт будет меньше запланированного, он перестанет быть управляющим треста, а поскольку всё решают кадры, то «порадеть родному человечку», - чревато….
Идиллия, словно в бульварном романе, рухнула в одночасье; внезапное возвращение из сибирской командировки обнаружило грехопадение красавицы-супруги. Любовник, двадцатипятилетний крепыш спортивного сложения, достойного сопротивления оказать не сумел, был бит и кубарем спущен с лестницы, после чего вдогонку были вышвырнуты его брюки, свитер, ботинки и прочее барахло. Дрожащая от страха супруга, во избежание травмы телесной, удостоилась точно рассчитанной пощёчины, после которой была неумолимо приговорена к пожизненному изгнанию и покинула квартиру.
Парторг упрашивал Александра на период загранкомандировки повременить с разводом, который ставил под вопрос самую возможность такой командировки, однако обманутый муж был твёрд, неумолим и непоколебим. Конечно, неженатых за границу направляли, но волокита длилась, порой, годами. Александр, разумеется, решил выбрать быстрый вариант, для чего обзвонил друзей и знакомых, поставив перед ними задачу, - срочно найти надёжную кандидатуру для вступления в фиктивный брак на год-два.
Откликнулись друзья (семейная пара) из северо-уральского городка, где он недавно вёл монтаж теплофикационной турбины. Данные, представленные ими на фиктивную «мадам Фролову», позволяли надеяться на благополучный исход задуманной операции: тихая, скромная евреечка восемнадцати лет работает машинисткой в машинописном бюро техникума с зарплатой восемьдесят рублей в месяц, живёт одна в соседней с ними однокомнатной квартире, выросла у них на глазах, недавно схоронила маму, которая перед смертью просила их присмотреть за ребёнком. Если Фролов будет ежемесячно приплачивать ей рублей по двадцать, то, по их мнению, всё это мероприятие может быть взаимополезным.
Вопрос можно было считать решённым, однако «невеста Вероника встала в позу» и заявила, что окончательный ответ даст только после встречи и разговора с «женихом». Почему бы нет, - подумал Александр. Прибыв в городок, «жених» был представлен «невесте». Деловым тоном он ей предложил заключить фиктивный брак на год-два с обязательством выплачивать ежемесячно по тридцать рублей. «Невеста», глядя ему в глаза, тихо, но твёрдо произнесла: «Александр Фёдорович, не могу принять слова фиктивный. Договоримся так: я, понимая важность для вас этой командировки, согласна помочь вам и стать вашей женой; срок и форму нашего союза определяете вы; разумеется, по первому вашему сигналу я обязуюсь подписать нужный вам документ». Удивлённо взглянув на собеседницу, он обнаружил, что она в общем даже и недурна, впрочем, как все молодые, хотя конечно, с отставленной супругой сравненья не выдерживала. В ответ на формулировку «невесты» он лишь пожал плечами. После подачи заявки в местный ЗАГС, он улетел в Москву, а через месяц, после состоявшейся процедуры бракосочетания, забрав вещи, оставленные в квартире друзей, прощался с ними и с «женой». Друзья как-то сразу ушли к себе в квартиру; «молодожёны» остались одни перед открытой дверью в квартиру Вероники.
Александр прощался, говорил слова благодарности, с ужасом отмечая, что смотрит на высокую грудь жены, что встречает согласный взгляд этих больших глаз. Сделав над собой усилие, «муж» в панике «спасся» бегством. Уже в самолёте он раз за разом приносил благодарность судьбе, героически оградившей его от попутывания беса. В самом деле, - думал он, - я ведь был в шаге от кошмара. Реальный брак с этой примитивной девочкой из другого мира представлялся ему настолько нелепым, что не мог восприниматься им без ужаса и содрогания, а его окружением, как он считал, - без удивлённого недоумения.
За границей Александр окончательно превратился в Александра Фёдоровича. Побежали рабочие дни, недели, месяцы. Объект представлял собой некую закрытую территорию с мужским, главным образом местным кадровым составом, где предстояло построить электростанцию. Технари были русские. Быт Фролова обеспечивался соответствующими службами на хорошем уровне. Помимо решения всех его бытовых проблем, примерно, раз в месяц ему предоставлялась возможность посещать концертный зал, что находился в городе за двести с лишним вёрст. Пролетел год, а потом ещё год; отпуск он проводил в Союзе, - с друзьями, сплавляясь на байдарках по рекам, да дома с родителями, где мама ежедневно пекла ему его любимые пироги с капустой.
О «жене» он практически не вспоминал; практически, потому, как время от времени восстанавливал изложение её видения их союза и это изложение мозг его категорически отказывался признавать примитивным. Он отгонял от себя запретные воспоминания о высокой груди и взгляде больших глаз, втолковывая себе в башку: ну подумай сам, дурак, - кто она? Типичный представитель провинциальной молодёжи: с детства телевизор вместо чтения, музыкальные предпочтения исключительно популярно-эстрадного направления с напеванием на кухне модных мотивчиков; с ума сбрендишь на второй день от этого «подарка судьбы». Путём подобных философских выкладок он заставил себя прийти к выводу, что возникающие порой мысли, - есть лишь результат его долгого пребывания в чужой стране и, удовлетворившись этим выводом, принялся вкалывать с удвоенной энергией. Оба года командировки Фролов вёл переписку с родителями и некоторыми друзьями, кому сообщил свой почтовый адрес. Среди последних были и те, которые организовали его фиктивное бракосочетание, им он сообщил адрес на случай организации бракоразводной процедуры, но от них ни разу не поступало ни одной весточки. До отъезда на Родину оставалось восемь месяцев, когда такая весточка пришла. В ней сообщалось, что Вероника ведёт уединённый образ жизни, что носит на правой руке обручальное кольцо (как оказалось, - мамино), а на вопросы отвечает, что замужем за Александром Фёдоровичем Фроловым, чью фамилию она приняла при оформлении бракосочетания. И снова в голове Фролова сделался водоворот, который впервые, совсем-совсем немного, но затронул его жёсткое сердце.
А ещё через месяц произошёл случай, который невозможно было даже нафантазировать, но провидение распорядилось иначе.
Дело в том, что приборное хозяйство строящейся электростанции поступало как раз из того самого североуральского городка, - прямёхонько по воздуху. На родину отправлялся очередной посыльный, к которому поступали заявки – отвезти домой письма, деньги, модные тряпки для родных, а обратно – письма и гостинцы: кто бутылку родной водки, кто пирогов, кто квашеной капусты, кто книг, родных пейзажей или фотографий. Фролов временно находился в дальней провинции страны, и посыльный посчитал уместным записать в блокнот наряду с другими и адрес его жены, дабы предложить ей организовать передачу.
Вероника только-только пришла с работы, когда раздался звонок. Капитан в форме лётчика принёс известие, что муж её жив, здоров, но в отъезде в дальнюю провинцию, поэтому письма от него он не привёз, но через три дня готов заехать на обратном пути, чтобы захватить её письмо и гостинцы, прибавив, что вся станция знает, как балдеет её муж от пирогов с капустой; по почте их не перешлёшь, а он летит прямым рейсом и готов прихватить. Два вечера Вероника стажировалась у тёти Сони в высококвалифицированном выпекании пирогов; тётино предложение послать её пироги племянница наотрез отвергла, поблагодарив за учение и объявив, что должна это сделать сама.
Фролов, за полночь вернувшийся из провинции, голодный и злой, сидел у себя в комнате и копался в документации: линия валопровода турбоагрегата странным образом «гуляла» от показания к показанию. Выходила какая-то чертовщина: казалось, опорно-упорный подшипник цилиндра высокого давления еженедельно произвольно менял координаты центра. Сравнив массу показаний, формуляры зазоров в проточной части, он, кажется, начал догадываться о причинах столь странного явления, когда в комнату постучались. Вошёл знакомый капитан, поставил на стол картонную коробку, перевязанную верёвочкой и, подмигнув, громко шепнул: «От жены!». На коробке сверху был приклеен листок бумаги, на котором стояла твёрдая надпись: Фролову Александру Фёдоровичу. В коробке сверху лежал конверт, вероятно с письмом, под ним, - большой бумажный пакет, рядом с которым вдоль стенки коробки вертикально располагалась ярко-зелёная картонная папка. Не понимая, что бы всё это могло означать, Фролов начал с конверта, в котором действительно помещалось письмо, которое и привожу дословно.
«Дорогой Александр Фёдорович! Сразу же прошу прощения за эту мою инициативу, на которую без внешнего сигнала никогда бы не отважилась, но, когда заехавший от Вас капитан предложил мне послать Вам посылку и письмо, я, извините, устоять не смогла. Выведав у него Ваши кулинарные пристрастия, а у соседей музыкальные предпочтения, напекла Вам пирогов, а набор грампластинок, где записана опера «Царская невеста» положила на свой страх и риск (покойная мама очень её любила). Ваша Вероника».
Ошарашенный посланием Фролов жадно поедал пироги, запивая сладким чаем. Мысли, если то, что производил в эти минуты мозг, можно было отнести к таковым, роились, гнездились, рассыпались и скакали; результатом этой «работы» стало заключение: какой же ты всё-таки дурак, не зная человека, поместил его в придуманную тобой, на основании нелепых обобщений, наспех сляпанную примитивную ячейку и, высокомерно удовлетворился. Мозг тут же внёс существенную коррекцию: не просто человек, - женщина, а это уже совсем, совсем другое.
Под воздействием нахлынувшего Фролов написал: «Вероника, не скрою, - тронут Вашим вниманием. Замечательные пироги спасли от смерти Вашего зверски голодного фиктивного супруга (простите мне эту неудачную шутку). А с музыкальными предпочтениями никакого риска с Вашей стороны не было – люблю оперную музыку, и творчество Римского-Корсакова не является исключением. А сейчас о другом. Поймите правильно: несмотря на то, что я по-прежнему считаю наш союз формальным, тем не менее, хотелось бы узнать о Вас всё, что Вы сочтёте важным и возможным о себе рассказать. Если посчитаете уместным, пришлите вашу фотографию; я, уж извините, совсем Вас не помню. Александр».
Вероника чувствовала, что наиболее вероятны две реакции на её посылку: быстрый ответ или вообще отсутствие такового. Письмо, посланное Фроловым авиапочтой, достигло адресата через неделю, когда нетерпение Вероники приближалось к апогею. Быстро пробежав текст, она почувствовала облегчение, - первый раунд выигран. Последовал подробнейший анализ каждой фразы, каждой строчки, каждого слова. На следующий день, отпросившись пораньше с работы, Вероника сначала часа два прихорашивалась, меняя перед зеркалом свои скромные наряды, а затем ещё часа два терзала фотографа, в результате чего через день она получила фотографии, из которых отобрала две: одну в виде портрета, другую, - в полный рост, где удачно просматривались стройные ноги и высокая грудь.
Фотографии были помещены в конверт с письмом следующего содержания:
«Дорогой Саша (Ваша подпись в конце письма даёт мне надежду на право так Вас называть)! Прочитав Ваше письмо, расплакалась от радости, - я ведь вообще не была уверена, что Вы мне ответите. А шутка Ваша действительно неудачна… Вот сейчас думаю: разорвать письмо и начать сначала? .А была - не была!
Саша, зачем Вы, как два года и шесть с половиной месяцев назад, упорно подчёркиваете неординарность и формальность нашего союза? Сама знаю, что лишь весьма условно могу называть себя Вашей женой. Конечно, я мечтаю, чтобы все эти условности и формальности не выросли и не превратились в непреодолимую преграду, хотя Вы упорно занимаетесь именно этим. Я Вам не навязываюсь, Вы вольны в любой момент разорвать наш союз, молчали же Вы два года и шесть с половиной месяцев, именно столько Вы и живёте в моём сердце. Не скрою, не хочу выписывать Вас из этой «квартиры», но рассказывать о своей жизни мужчине, который спит и видит, как бы от меня избавиться, согласитесь, нелепо и обидно. Хотите Вы моих писем или нет, - решать Вам. Ваша печальная Вероника».
Получив послание, Фролов, первым делом приступил к изучению фотографий. Двадцатилетняя Вероника явно отличалась от той восемнадцатилетней девочки. Красавицей она не стала, но Фролов вдруг ощутил сильное влечение к этой женщине с печальным взглядом больших умных глаз. Он понял, что кандидатуру недооценил, а значит, следует ещё поразбираться и поизучать (давал себя знать ожёг от первого брака). Ознакомившись же с письмом, Фролов со вздохом пришёл к выводу, что Вероника сделала гениальный ход и загнала его в угол.
Выхода было два: разрыв или сближение; про поизучать и поразбираться следовало забыть. Летели дни. На рабочем столе, любовно вставленные им в рамки красовались две фотографии. О разрыве не могло быть и речи.
Ничего путного в голову не приходило, ответное письмо не складывалось. Поразмыслив, Фролов сделал свой ход. Он сфотографировался за своим рабочим столом, причём так, что были отчётливо видны фотографии Вероники на почётном месте. Портрет был выполнен в большом формате на картонной подложке и вручён Веронике очередным посыльным, который через четыре дня доставил от неё картонную коробку, аналогичную первой. Описанием содержимого заниматься недосуг, перейду сразу к письму:
«Дорогой, любимый Сашенька! Какое счастье: теперь Вы со мной, а я с Вами. Простите меня ради Бога за ужасный тон предыдущего письма. Это рецидив ранней Вероники, теперь я совсем другая. Расскажу о себе. Я в семье, - поздний ребёнок; на момент моего рождения маме было сорок, а папе сорок семь. Он работал инженером на электростанции. Мне было четыре года, когда там произошёл взрыв, унёсший жизни трёх сотрудников, среди которых был мой папа. Мама и раньше не отличалась хорошим здоровьем, а это горе так сильно её подкосило, что начались сердечные приступы. Она старалась держаться; главным делом своей жизни считала моё воспитание. Мама работала в школе учительницей по истории. Она выискивала у меня таланты, записала даже в музыкальную школу. Школу я окончила, музыку полюбила, но вот с талантами я маминых надежд не оправдала. А ещё мама научила меня читать, какое это счастье; оказывается, немногие умеют читать. В шестнадцатилетнем возрасте окончила курсы машинописи. Мама вышла на пенсию, она часто болела; я устроилась машинисткой в машбюро нашего технического училища, где и работаю по сей день. До моего совершеннолетия мама не дожила два месяца. Последние два года она со мной начала вести беседы настолько личного характера, что я вынуждена прибегнуть к самоцензуре, чтобы передать их смысл. Если уж я раскрываюсь перед Вами, то об этом обязана рассказать. Однажды мама оторвала меня от чтения и потребовала моего внимания. Она заговорила о возможном скором расставании, о том, как озабочена моей судьбой, о том, что мне пора подумать о моей дальнейшей жизни. Начались наши беседы. О, нет, это не были докучные назидания, я так благодарна за эту науку. Мама мягко и тактично ориентировала мою дальнейшую жизнь, которая на тот период сложилась так, как сложилась: ранняя смерть папы, слабое здоровье мамы, у меня, - ни талантов, ни способностей. Я, порой, впадала в уныние от перечисления этих обстоятельств, но мама вселяла в меня веру и благословляла на совершенно другое служение. Вообще, если во мне и есть что хорошее, — это только заслуга мамы. Незадолго до смерти она поцеловала меня после своего очередного «экзамена» и объявила, что теоретическое обучение завершено, а в практике она мне не учитель и не помощник. Только после этой школы поняла я, какой несносный характер был у меня. Словно гениальный хирург мамуля удаляла из меня обидчивость, нетерпимость, завистливость, уныние, лень. А какие «экзамены» держала я! По содержанию квартиры, по кулинарии, по экономному ведению хозяйства, по цветоводству, по воспитанию детей (Вы только посмотрите, как калечат детей праздным бездельем, называя это свободой личности). А как Вам «задание»: выучить финальный монолог Катарины из «Укрощения строптивой»? И не просто выучить, а разобрать и проникнуться. Дорогой, любимый Сашенька, я досталась Вам два с лишним года назад, можно сказать, по окончанию своеобразного института благородных девиц. Вот и подошёл к концу мой рассказ. О Вас я подробно расспрашивала моих соседей – ваших друзей. Однажды, они шутя спросили маму, - не преподавала ли она мне искусство обольщения, на что мама серьёзно ответила, что задача создания крепкой семьи противоположна задаче обольщения, которое сродни обману (обольщать я не умею). Ваше пожелание, рассказать о себе, я выполнила, жду дальнейших. Ваша Вероника.
P.S. Боже мой, как же я Вас понимаю. Послав портрет, Вы дали мне сигнал, в каком из двух взможных направлений Вы сделали шаг. Вы свободны, и я считаю Вас таковым на всю мою оставшуюся жизнь: союз поневоле обречён. Узнав о Вас то, что удалось, я поняла, что нас может объединять. Я очень хочу создать семью; надеюсь, Вы тоже. Для Вас рост карьерный, - не способ занять удобное кресло, но средство созидать и управлять этими немыслимо-грандиозными, недоступными моему разуму процессами; для меня – счастливая возможность, окружив Вас нежностью и заботой, разгрузить Ваш разум от повседневных бытовых забот. Ваш удел, - быть лидером. Я – самодостаточна, обязуюсь не надоедать Вам по мелочам. Постскриптум явно затянулся, а до главного никак не доберусь. Дрожу от страха, - может быть в следующем письме? Нет, всё-таки сейчас! Хочу иметь детей, а в этом вопросе вершина – чувства. Стараюсь Вам нравиться, но понимаю, - как мало от меня зависит. Знаю, что грешу, а всё одно, - завидую красавицам. Я вспоминаю все Ваши взгляды в мою сторону и каждую ночь засыпаю в надежде на надежду. Простите за затянувшееся откровение. Ваша Вероника».
Фролов читал, читал и читал, осознавая себя частицей пока ещё до конца не понятого, а доселе и вовсе неведомого ему внутреннего мира. Все его прежние представления трещали по швам. В нем началась работа, в результате которой, его личный фронт представился ему в двуедином образе, первой составляющей которого стала остро желанная неизбежность скорой встречи с единственной любимой законной супругой, вторая же составляющая – положение жены в его командном клане, побуждала к разного рода размышлениям и рассуждениям (как-то впишется в столичную технократию его милая провинциалочка?).
Понимая, что механизм запущен и «процесс пошёл», Фролов принял решение: в первой части, - идти до конца; во второй, - анализировать ситуацию постоянно и систематически. Шёл третий год его пребывания на чужбине в сугубо мужской среде, Вероника понравилась ему с первого взгляда, а теперь превратилась в некий очаровательный магнит, с каждой неделей всё сильнее отвлекающий его от важной работы. Кроме того, он чувствовал: держать женщину в таком напряжении для борца за справедливость, - жестоко и безнравственно.
Капитан, принёсший Фролову посылку, срочно отправлялся обратно и дал ему полчаса на написание записки, чтобы лично доставить жене. Через восемь часов Вероника читала следующее:
«Любимая моя, давай вместе «доберёмся до главного»: я тоже хочу, чтобы ты, только ты родила мне детей. А завидовать красавицам не надо; ты у меня – лучше всех и кроме тебя мне никто не нужен. Вот такой неромантичный ответ получаешь ты от своего технаря. Пиши мне письма, родная; и не предполагал, что чтение писем от жены, - столь приятная и трогательная процедура. Передаю тебе тысячу рублей, что осталось от переводных операций. Раз уж ты – моя жена, вот и распоряжайся теперь сама. Дабы тебя не раздражать и не огорчать, размышления и рассуждения о нашем союзе оставлю пока при себе. Жду-не-дождусь встречи! Твой Саша!»
С Вероникой сделался сердечный приступ счастья: она прыгала и бегала по квартире, смеялась, рыдала, кричала; присев на полу, на тумбочке, на столе, перечитывала записку и, всё повторялось. Перебесившись с полчаса, она затихла и, возвратясь к образу нежной, домашней, послушной спутницы жизни, начала ваять ответ:
«Сашенька, единственный мой, ненаглядный! Письма писать счастлива и рада, но чуть позже, - сейчас не могу. Рассказать словами о том, что со мной твориться, я не умею – просто безумно счастлива! Твоя нежно любящая Вероника.
P.S. Сашенька, твои денежные переводы я все эти годы аккуратно переправляю на сберкнижку. Если мы – семья, то это наши деньги, если нет, - твои. А Вас, Александр Фёдорович попрошу: Ваши «размышления и рассуждения» проводите в гордом одиночестве и не мешайте мне строить счастливую семью с моим любимым Сашенькой!»
Стройка подходила к концу, и самолёт вывозил оборудование в Союз, поэтому делал по нескольку рейсов в сутки. Это обстоятельство делало переписку влюблённых оперативной. Фролов, жуя очередной Вероникин пирог, читал её ответ. Он, отдав должное, восхитился, как лихо жёнушка разделила его личность на две составляющие, причём грамотно «стравила» одну с другой. Приближался день возвращения. Фролов упаковывал вещи: техдокументация, книги, рукописи, чемодан с одеждой отправился спецбагажом в Москву; с собой он брал важные документы, необходимые вещи, письма и фотографии жены.
Неожиданно образовалась оказия в виде срочного рейса на Урал. Фролов, передав товарищу Московский авиабилет, рванул к Веронике. В квартиру жены он прибыл около часу ночи. Спросонья и от неожиданности растерянная Вероника являла собой настолько домашний, женственно-трогательный облик, что он не выдержал, сгрёб ее в охапку, подхватил на руки, целуя и раздевая, положил на постель и стал в могучих объятиях склонять к ….
Тело Вероники пронизали тысячи пружинок, делая его твёрдым и враждебным. Сотрясаемое крупной дрожью, оно отвергало любые прикосновения. Фролов остановился и замер. Ну и дурак же ты – внезапно шибанула его мысль, - что же ты набросился на неё как медведь; она же… девушка, да, да, после трёхлетнего брака твоя жена – девушка. Полуобнажённая и прекрасная Вероника сидела на краешке постели и смотрела на него снизу вверх насмерть перепуганными глазами. «Я что-то делаю не так? - дрожа спросила она, опустив глаза. «Это я, одичавший медведь, всё делаю не так, - сказал он, опускаясь перед ней на колени, целуя её руки, - прости меня, любимая»
Фролов нежно поцеловал её всё ещё дрожащие губы и, попросив её не следовать за ним, вышел из комнаты. Она слышала, как он брился, купался, переодевался. Наконец Фролов превратился в её Сашеньку, тихо вошёл, погасил свет и лёг рядом, они лишь слегка соприкасались локтями. Вероника замерла в ожидании его действий, всё ещё дрожа от страха и волнений. «Успокойся и поцелуй меня, - сказал он тихо, - тебе никогда не будет плохо со мной». Она повернулась, и её губы коснулись его могучего плеча. Он положил её руку себе на грудь; влюблённые замерли, минуты текли. Её рука с нежным любопытством , поощряемым им, начала медленно исследуя скользить по его телу; Вероника уже обнимала его рукой, а когда любопытство было удовлетворено и рука её вдруг замерла, а голова сладко кружилась, губы её сквозь учащённое дыхание шепнули:
«Я твоя!
Эпилог.
Прошло семнадцать лет. Управляющий трестом Александр Фёдорович Фролов, согласно висевшей на двери кабинета вывеске, вёл в четверг с 16:00 до 18:00 часов приём сотрудников по личным вопросам. Вопросов и посетителей было много: жилищные проблемы, пионерлагеря, школы, детсады и ясли, сменные трудоустройства. Каждый приёмный четверг времени, как правило, не хватало. В приёмной на диванах и креслах расположилось человек двенадцать. На отдельно стоящем диванчике две женщины, ожидая приёма, вели тихую беседу.
- И давно он назначен управляющим, а сколько ему лет?
- Два года назад; месяц назад юбилей отпраздновал: полтинник стукнуло.
- Скажешь тоже, - «стукнуло». Красавчик, - хоть сейчас на выданье.
- Женат и двое детей: сыну шестнадцать, дочке – четыре года.
- Жена, - еврейка, небось?
- Откуда знаешь?
- А везде одно и то же: как большой умный красивый мужик, так жена, - еврейка. И что они в них находят?
Александр Фролов с детства был абсолютным лидером, - всегда, везде и во всём. Учился только на отлично и в общеобразовательной школе, и в музыкальной, куда, зачем-то, записала его вместе со своим сыном Борей соседка. Александр частенько дрался: то в защиту слабого здоровьем Бори, то в споре за внимание понравившейся девочки, но, чаще всего, - за торжество справедливости. Родители Фролова – технари-энергетики во втором поколении: отец – начальник котлотурбинного цеха на одной из крупных ТЭЦ Москвы, мама – начальник химической лаборатории (или цеха) там же. Они являли собой наитипичнейший пример высококвалифицированной советской командно-технической, по существу, аристократии, хотя слово это нигде не произносилось, с упоением вкалывающей днями на избранном поприще, а вечерами заполняющей зрительные залы оперных и драматических театров, концертные залы, выставочные залы, библиотеки. В доме Фроловых с грампластинок звучали голоса Сергея Лемешева, Ивана Козловского, Павла Лисициана, Марка Р