Владимир Семенович Дядечкин…
Люди старшего поколения хорошо помнят этого удивительного человека, ставшего своеобразным символом ушедшей эпохи, эпохи настоящих, фанатично преданных идее коммунистов, кристально честных, принципиальных, с обостренным чувством правды и справедливости.
Многие иланцы знают его как прекрасного педагога, глубокого историка, краеведа, замечательного писателя и поэта. А мы в редакции всегда с особой ностальгией вспоминаем его частые визиты к нам и душевные беседы, и горячие споры о самых важных вопросах бытия. При всей своей эмоциональности и импульсивности Владимир Семенович всегда уважал чужое мнение, был деликатен и тактичен, как настоящий русский интеллигент.
Тяжело переживал он в печальные 90-е ломку всех старых устоев, крах всего, что было создано самоотверженным трудом многих поколений советских людей. Волновался, горячился, доказывал, что в пропасть катится страна, что нужно всем миром встать, чтобы не допустить этого. С пламенными речами выступал на стихийных митингах коммунистов, оставшихся в обидном меньшинстве.
Можно было не разделять его крайне правых политических взглядов, его бескомпромиссность и категоричность, но невозможно было не уважать его за преданность однажды выбранному пути, за стойкость и мужество, порядочность, готовность всегда прийти на помощь, поддержать и словом, и делом.
Такие люди, как Владимир Семенович, большая редкость, они наша гордость, наше достояние. Имена их не должны кануть в лету, а передаваться из поколения в поколение.
Грани личности
Владимир Дядечкин родился в 1935 г. в крестьянской семье Дядечкиных Семена Емельяновича и Елизаветы Афанасьевны в деревне Низко-Городецк (Аржаво) Абанского района.
Предки Владимира Семеновича - Емельян Иулианов Дядичко со своей женой Татьяной и детьми Надеждой, Феодорой и Павлом в 1900 г. переселились в Аржаво из Могилевской губернии.
Его отец – колхозный кузнец, мать – колхозница. Особенно резко в его память въелись годы войны. «Сибирские зимы в годы войны стали суровым испытанием для деревни. Дров на зиму не успевали заготавливать летом. Сколько слез было пролито женщинами и детьми при вывозке березовых бревнышек из леса! Снег по пояс, мороз 40 и больше… Деревенская печка была не только источником тепла, света, но и плитой. Её бока, облепленный тонко нарезанными крыльями картошки, нередко давали детворе завтрак, обед и ужин…»
Влюблен был мальчишка в кузницу отца, он всматривался в горну, где нагревался и
плавился металл. Ему нравился разговор молотка и кувалды, которые будили деревенскую тишину за пределами кузницы.
С малых лет он работал и дома по хозяйству, и матери с отцом помогал на колхозных работах. В 13 лет Володя уже косил на равнее со взрослыми, с отцом валил вековые сосны на дрова, помогал отцу в кузнице.
Учился в школе стабильно, окончил семилетку ударником. В 1950 году вступил в комсомол. Увидев в Иланском впервые паровоз, он влюбился на всю жизнь в огнедышащую машину, которая дышала клубами дыма в небо, в красивое движение механизмов, приводящих в движение колеса, которые были окрашены в красный цвет.
В 1952 году поступил в железнодорожное училище. Вскоре Владимир стал помощником машиниста.
Три памятных года службы в рядах Советской Армии. Возвратясь в Иланский, он снова в паровозном депо, ремонтирует паровозы и одновременно учится в школе рабочей молодежи.
Но не судьба была юному Владимиру посвятить жизнь железной дороге. Так случилось, что выбрал он профессию в совершенно иной сфере. Увлекся историей и педагогикой, окончил исторический факультет педагогического института. Школе и детям он посвятил лучшие 30 лет своей жизни. Работал военруком и учителем истории, затем директором школы. Все его бывшие ученики с особой теплотой и любовью вспоминают его яркие, эмоциональные уроки, ведь это были настоящие уроки жизни.
В 1961 году Владимир Семенович вступил в Коммунистическую партию. Вел активную партийную работу, а в эпоху ельцинской разрухи, когда партия особенно сильно подвергалась гонениям, он возглавил Иланское районное отделение КПРФ. До последнего дня своей жизни Владимир Семенович вел активную пропагандистскую работу, оставался всегда истинным партийцем.
Школа и дети были настоящей любовью Владимира Семеновича, а литературное творчество – своеобразной отдушиной, главным увлечением. Множество статей, очерков, стихов вышли из-под его пера и составляют сегодня золотой фонд литературного наследия Иланского района.
В 2002 году вышла скромно изданная его книга под названием «Родная поскотина». Честно признаться, Владимир Семенович не рассчитывал на шумный успех. Серия статей о деревне — это рассказ о земляках, их судьбах, ярких и правдивых.
И то верно, без корней и дерево засыхает, и человек не сможет ощутить всей полноты жизни, какой бы удачливой и безбедной она у него ни сложилась. Самое интересное, что эта книга способна задеть душу даже того человека, который мало смыслит в сельской жизни.
А вот как оценивает значимость книги известная журналистка Людмила Винская:
-Прагматичный ум, вероятно, задаст вопрос: «Что они тебе, какое тебе до них дело, мало ли своих забот?» Но душа таких вопросов судьба не задает, она принимает родных людей открыто. И ты ощущаешь её боль за живущих людей с тобой на одной земле. А ведь есть же аксиома: если душа болит, значит, она здорова. Так что книга Владимира Семеновича врачует душу. А это ли не одно из главных признаний литератора – врачевать?
Давайте сегодня вместе с вами перелистаем страницы этой замечательной книги, услышим живой голос ушедшей эпохи.
Горечь встречи
Кому из деревенских встреча с пепелищем отчего дома не была щепоткой соли на незаживающую рану? Сколько деревень уступило место пепелищам. Нет и моей - Низко-Городецка, что в четырёх километрах от тракта. Знаю, что нет, а не верится.
Наверное, с возрастом так бывает у каждого: защемит на сердце, да так, что и сил удержаться нет. Так захочется обнять углы отчего дома, пробежать родными и близкими тебе стёжками-дорожками, приоткрыть дверь и заглянуть в школьный класс. Хотя бы заглянуть! И как бы суета городской жизни ни притупляла эту боль, нет-нет да и снова она пробьётся наружу.
Прошло много лет. Из щемящих объятий прошлого вырваться так и не удавалось. И вот наконец-то еду. Погожий августовский день. Сворачиваю с тракта и медленно качу просёлочной дорогой. Так все знакомо: каждое дерево, каждый кустик. Всё по-прежнему. Только сама дорога изменилась, утратила свою привлекательность стала шире и обнажённее. Пробегают поля. Перед самым бором, охватывающим деревню дугой, сворачиваю влево. Околки, безымянные околки. А вот и со своим именем - Горелый. Сколько уток в нём было! Останавливаюсь, прислушиваюсь. Может быть, какая подаст голосок. Нет, тихо. Безмятежность растворила всё: и небо, и лес, и поля. Кажется, ничто и никогда не нарушит её. Во всём вечная гармония. Даже в названии полей, бывших крестьянских наделов: Курбацкие, Сенькины, Кудряша, Бабары. Бабаром звали в деревне моего деда по матери — Афанасия Петровича Бабарина.
А вот и само поле, на котором мама ещё девчонкой жала первый сноп. По правую руку мшок-болотина с вековыми кедрами. Тоже надел деда.
Дорога бежит дальше. Но что это? Должна уже быть деревня, а нет ни одной избы. Скатываюсь в низину и в мгновение взлетаю на взгорок. Тоже пустырь. Здесь был дома. Неужто не осталось ни одной избы? Проезжаю дальше основной улицей, а память перебирает только фамилии: Романович, Круглянин, Салин, Федос Дядечкин, Демиденко, Курбацкий Сергей, Костюкович.
Наконец-то. Стою там, куда стремился, что не давало покоя ни сердцу, ни разуму. Огромный тополь - богатырь в расцвете сил и своего величия мажорными аккордами органа залил округу и торжествует в своей верности земле этой. Словно и нет под его кронами развалин, пепелища. Какое странное сочетание жизни и смерти! Вечная гармония. Так почему же эта гармония болью ложится на сердце? Почему?
Под кроною тополя моя Герника. Избы нет. Ушла на новое место, оставив истлевший первый венец. Посреди венца яма - бывшее подполье. Справа в углу груда кирпичей - печь была. Остыла, не греет ни тело, ни душу. За нею надворные полуразрушенные постройки: хлев, сеновал. За ними пустырь-огород. И у самого леса мрачное чрево кузницы. Раньше серебряным звоном молотка она оживляла округу. А теперь давит томящей тишиной. Не менее печален и колодец, что в двадцати шагах от тополя. Покосился, осел. Всегда он являлся своеобразным корреспондентским пунктом деревни.
А теперь навсегда утратил надежду привлечь к себе хотя бы одинокого путника. Что ж влекло меня сюда все эти годы? Может быть, чувство вины, что как единственный сын когда-то оставил отчий дом, родные стёжки-дорожки? Или что-то другое, на что я так не нашёл ответа?
Когда же была брошена первая искорка, которая пламенем прокатилась по тысячам деревень, оставив вместо их пепелища? А может быть, тогда, в конце сороковых, когда обнищавшее крестьянство тронулось в город? Может быть, память преднамеренно выкристаллизовала один эпизод, чтобы потом резануть по живому?
Отец, колхозный кузнец, Хиревич Семен, тоже колхозник, и я, подросток, идём Ховриным переулком к конторе. Мимо нас худая лошадёнка натужно тянет немудрёный деревенский скарб. Из деревни уезжает Демиденко Игнат. Хиревич, не то спрашивая, не то отвечая, поднимает руку в сторону подводы: «Куда это ён!» «В Иланский», - отвечает отец. «В нашей поскотине везде одинаково», - с досадой говорит Хиревич, безжизненно опуская руку.
Думал ли я, что сорок лет спустя во мне горечью отзовется та же деревенская безысходность.
Нет теперь ни Хиревича, ни отца. Их приняла эта же земля, в стороне от деревни, за стахвановым полем, на опушке у соснового бора. Там и дед мой Емельян, в конце века приехавший из Белоруссии.
Почтенный мой читатель,
Ведь и у тебя родные есть места.
Неужто, память теребя, не вспомнишь ты креста,
Того, кто род твой заложил, кто землю распахал,
Кто жизнь нелегкую прожил в труде и без похвал?
И в эту землю снизошёл, себя во внуках повторив,
Чтоб никогда и ни за что не иссякал из хлебных нив
Дух предков каждого из нас - начало всех начал.
Память. Это не только наше достояние, но критерий нашей духовности, она обязывает нас ко многому. И прежде всего, не превращаться в Иванов, не помнящих родства.
Владимир Дядечкин. Январь 1992 г.
