Из воспоминаний княжны Марии Григорьевны Назимовой (урожд. Вяземской)
Я провела два года при дворе великой княгини Елены Павловны (здесь супруга великого князя Михаила Павловича) и при моем исключительном положении "приемной дочери" (графиня М. Г. Разумовская завещала попечению великой княгини Елены Павловны, свою внучку, 16-летнюю М. Г. Назимову), находилась с нею в постоянном общении.
В то время женский персонал двора состоял из гофмейстерины княжны Екатерины Владимировны Львовой, фрейлин баронессы Эдиты Фёдоровны Раден и Елены Егоровны Стааль. Княжна Львова была старушка добрая, слабого здоровья и характера, безгласная, для которой этикет был высшим законом.
Елена Егоровна Стааль, не первой молодости, эффектной красоты девица; не знаю, насколько она была свободомыслящая, но она была, безусловно, свободно говорящая и привлекала такие умы как канцлер князь Горчаков и поэт Тютчев.
Баронесса Эдита Фёдоровна Раден имела большое значение при дворе великой княгини в течение почти 30 лет. Родина ее была Курляндия и вера протестантская, но она относилась с глубоким уважением к православию и даже любила православное богослужение, которое удовлетворяло порывам ее души. Уважая свободу мнения и свободу совести, она признавала за каждым право самостоятельного взгляда, хотя бы этот взгляд был ей не сочувственен.
Она отдавала все свободное от придворных обязанностей время заботе о пользе ближнего, при том страждущего, неимущего, нуждающегося либо в умственном развили, либо в нравственной поддержке. Таким образом возникли, под всесильным покровительством великой княгини, училище Св. Елены, Елизаветинская больница, Консерватория и дешёвые столовые.
Во всех учреждениях великой княгини она неусыпно наблюдала за правильным их развитием, а потом, по воле великой княгини Екатерины Михайловны, все эти учреждения были ей предоставлены в полное ведение.
По смерти великой княгини Эдита Фёдоровна очутилась в крайне затруднительном материальном положении; она рассчитывала на обещание обеспечить ее, но в духовной ничего не оказалось в ее пользу. Тогда Государь Александр Александрович назначил ее фрейлиной большого двора.
С Эдитой Фёдоровной меня сблизило одно странное обстоятельство.
Мы жили в левом флигеле Михайловского дворца, и наши апартаменты были смежные. Раз, ночью, я была разбужена тягой холодного воздуха. Я встала и пошла в гостиную, откуда неслась холодная струя; но там все было затворено, и струя, как казалось, проникала из коридора.
Я вышла туда и к моему удивлению нашла Эдиту Федоровну, стоящую в каком-то ожидании у двери своего апартамента. На меня нашел страх, и я быстро подошла к ней. Холод был страшный, ветер несся из глубины коридора, примыкавшего к главному корпусу дворца. Естественно было уйти, но меня приковывала к месту какая-то неведомая сила.
Я не успела обратиться к Эдите Федоровне с вопросом, как услышала шаги, тяжёлые, мерные; можно было определить, что несколько человек приближалось к нам, и вдруг послышалось бряцание цепей.
Эдита Фёдоровна крепко взяла меня за руку: "N’ayez pas peur, mon enfant" (Не бойся, дитя мое), - сказала она. Шум шагов все приближался, уже можно было определённо указать место их прохождения; но проходившие оставались для нас невидимы. Лязг цепей раздавался в такой близости от нас, что мы отступили от занимаемого нами места.
Но в эту минуту группа остановилась, послышался звук отпиравшегося замка, скрип тяжелой двери на заржавленных петлях, снова шаги и лязг цепей, затем раздался страшный, отчаянный крик.
Наступила минута полной тишины; вот снова проскрипела дверь, щелкнул замок и снова неспешные шаги постепенно удалявшиеся, но без лязга цепей. Когда все затихло и пришло в обычное состояние ночного спокойствия, а теплый воздух заменил бывший холод, мы вопросительно и испуганно взглянули одна на другую.
Я не могла успокоиться и осталась у Эдиты Фёдоровны до рассвета. Для неё это явление не было новостью, но до сих пор никто не разделял его с ней, и она сердечно сожалела, что неведомые силы привлекли меня испытать весь страх необъяснимого.
На другой день, страшно усталая, я вышла поздно. Как только я проснулась, мне доложили, что княжна Львова просит меня к себе.
"Je vous prie, Marie, de ne jamais dire un mot à personne de ce qui s’est passé cette nuit" (Пожалуйста, Мари, никогда никому не говори ни слова о том, что произошло прошлой ночью), - сказала старушка. Видимо, Эдита Фёдоровна уже передала ей о случившемся. Так это и осталось.
Хотя я просила княжну объяснить мне тайное значению слышанного нами, но она отказала мне, говоря, что "это было бы неприятно великой княгине". Этот случай сблизил меня с Эдитой Фёдоровной и дал мне возможность оценить все дарования ее сердца.
Великая княгиня ездила ежегодно лечиться в Бад-Рагац и Бад-Гастайн, и в этих поездках Эдита Фёдоровна неизменно сопровождала ее высочество. Возвратясь из такого путешествия, великая княгиня привезла с собой нового библиотекаря. Это был высокий, худой желтоватый немец, с огромным римским носом, в очках и парике. Он сразу завоевал себе вполне независимое положение, не подчинялся никакому этикету, свободно расхаживал по всему дворцу, что конечно не входило в его обязанности библиотекаря.
Он ни с кем из нас не говорил, и Эдита Фёдоровна относилась к нему с нескрываемым презрением. Но он не смущался и позволял себе невероятные отступления от простых правил вежливости.
Так, во время нашего летнего пребывания в Ораниенбауме, вечером, когда все домашние и гости собирались в залу под названием "La Rotonde" (вроде громадной оранжереи, уставленной цветами и с несколькими выходами в сад), он вдруг появлялся из сада и, не снимая пальто, положив шляпу на стол, требовал себе чаю.
В тот день, когда это случилось в первый раз, разливать чай была очередь Эдите Фёдоровне; мы уже отпили и сидели группами, когда камер-лакей подошел к Эдите Фёдоровне и сказала, что г-н N. N. просит чая. "Налейте ему чаю и никогда не смейте мне оба этом докладывать", - был ее ответ.
Мы с нею всегда чередовались в обязанностях хозяйки, и мне было "подсказано" не уступать требованиям N. N. Отпив свой чай в одиночестве, он проходил в пальто через всю залу мимо нас и никому не кланяясь, не спеша, достигал двери, ведущей во внутренние комнаты.
Эта дерзость, повторявшаяся каждый вечер, заставляла нас кипеть от негодования и портила нам удовольствие слушать превосходную музыку: в это лето гостили у нас Давидов (Карл Юльевич), наш знаменитый виолончелист, и мы почти каждый вечер наслаждались его игрой.
В следующий зимний сезон, приезд высоких гостей, наследного принца Прусского и принца Валлийского (Уэльского), привела Михайловский дворец в необычайное оживление. Для принцев и их свиты были назначены ежедневные вечера, на которые приглашались также лица, имеющие вход ко двору.
Так как на официальные обеды великая княгиня Екатерина Михайловна не была приглашаема, то Елена Павловна, сочла возможным мною, в качестве приемной ее дочери, заменять родную дочь, и на официальных обедах я в ту пору занимала место против великой княгини, имея около себя министров иностранных дворов, тогда как великая княгиня имела возле себя наследного принца Прусского (здесь Вильгельм II) и принца Валлийского (здесь Эдуард VII).
Принцы не почтили наших вечеров своим присутствием: они находили себе другие развлечения, особенно принц Валлийский, а из свиты я видела герцога Гамильтона и графа Бисмарка.
Бисмарк был со всеми приветлив, но говорил преувеличенно-громко. Внешность Бисмарка особенно рельефно врезалась в моей памяти во время офицерских состязаний в Михайловском манеже. Во время антракта он ходил по арене около лож и самым бесцеремонным образом рассматривал дам. Он сдвинул свою прусскую каску на затылок, чтобы она ему не мешала, и останавливался перед хорошенькими, и когда удивленные дамы смеялись, он смотрел в упор и тоже смеялся.
В смехе его было больше наглости, чем добродушия; он держал себя с уверенностью, что всякая дерзкая его выходка будет принята за милую шутку. Вечера Михайловского дворца скоро прекратились. Они были скучны; нас они страшно стесняли, так как мы не имели права располагать своим временем!..
У нас были свои определенные обязанности: княжна Львова занимала разговором "les vieux gros bonnets" (старые шишки), Эдита Фёдоровна всех умных и чем-либо выдающихся людей, я имела на своем попечении молодежь. В отдельной комнате, прозванной на случай "le salon de la jeunesse" (молодежная ярмарка), был сервирован чай со сладостями и фруктами.
В один из первых вечеров к моему чайному столу подошли, княжна Львова и с ней молодой человек в адъютантской казачьей форме.
- Marie, je vous présante m-r N. Monsceur vient d'arriver et ne connaît personne; prenez le sous votre protections (Мари, представляю вам m-r N. Monsceur только что приехал и никого не знает; возьми его под свою защиту). Последовали представления, после которых я усадила г-на N. возле себя, и завязался общий разговор.
Прежде чем быть адъютантом наказного атамана войска Донского, N. был моряком и очень увлекательно рассказывал о своем трехлетнем плаванье кругом света.
Этот свежий элемент всех заинтересовал; все его слушали и закидывали вопросами, так что в этот вечер наши обычные кавалеры играли незавидную роль. Все были рады новинке. После третьего посещения г-на N., княжна Львова обратилась ко мне с вопросом:
- Comment trouvez-vous m-r N.? (Как вы находите m-r N.?).
- Il est fort bien, princesse (Он хорош, княгиня).
- Madame la grande-duchesse u’a rien contre l’intérêt que vous lui témoigr ez. Elle a beaucoup connu sa mère, qui a été lectrice auprès de son altesse; c’est une famille très honorable (Великая Княгиня ничего не имеет против того интереса, который вы к нему проявляете. Она хорошо знала его мать, которая была чтецом ее высочества; это очень благородная семья).
Мне не пришло в голову, что этот разговор первое предостережение.
Прошло несколько дней, вечера уже прекратились, и вот утром меня зовут, в неурочный час, к княжне Львовой. Я застаю ее в ее самом маленьком интимном будуаре.
- Marie, m-r. N. viendra tout de suite, et je vous laisserai seuls, car il a quelque chose à vous dire (Marie, m-r. N. сейчас приедет, и я оставлю тебя, потому что ему есть что тебе сказать).
- Quoi, princesse? (Что, княгиня?) - с неподдельным удивлением спросила я.
- Il viendra demander votre main (Он попросит твоей руки).
Тут я вскочила.
- De grâce, princesse, ne me quittez pas; je n’ai jamais considéré m-r N. au point de vue d’un mari; je l’apprécie comme conteur amusant, voilà tout, mais je ne le connais pas (Пожалуйста, княгиня, не оставляйте меня. Я никогда не рассматривала г-на Н. с точки зрения мужа. Мне он нравится как забавный рассказчик, вот и все, но я его не знаю).
В это время доложили: "г-н N.".
Я бросилась к двери, ведущей в спальню; но княжна меня силой удержала. N. вошел, княжна встала со словами: - Je crois que vous avez quelque chose à dire à Marie (Я думаю, тебе есть, что сказать Мари).
Тут я в свою очередь вцепилась в платье княжны, умоляя ее остаться; но она ушла. Что тут произошло, я в точности от смущения не помню. N. что-то говорил, прижимая руку к сердцу; а я, желая остановить поток его слов, протянула к нему руку со словами: "Погодите, выслушайте меня"; но он не понял или не хотел понять значение моего движения, схватил мою руку и начал покрывать ее поцелуями.
В эту минуту две двери разом отворились; в одной показалась великая княгиня, в другой княжна Львова. Великая княгиня Елена Павловна заключила меня в свои объятия, все стали целоваться, все разом заговорили, поздравляли и не дали мне слова сказать, как все было кончено, и г-н N. был выпровожен, чтобы поделиться радостной новостью со своим дядюшкой, адмиралом Л.
Тут вошла Эдита Фёдоровна, и ее большие голубые глаза пытливо и вопросительно остановились на мне. Я, рыдая, бросилась ей на шею, и только тут у меня вернулась способность говорить.
- Je ne veux pas, je ne veux pas! (Я не хочу, я не хочу!) - в отчаянье повторяла я. Но подобный порыв был против этикета, и меня увели.
Тут произошел перерыв в несколько дней, где я могла думать, что попытка г-на N. не будет иметь решающих последствий; но оказалось, что за это время моими родными было официально спрошено у адмирала Л. о состоянии его племянника, и он отвечал, что "у него громадное имение на Дону, которое дает до 40 тысяч рублей годового дохода".
Этот ответ разрешил всякие колебания со стороны моих близких, и свадьба состоялась через месяц. "Громадное имение на Дону" оказалось "нераздельное имение" между матерью и сестрою г-на N., дающее около трех тысяч рублей в год.
Вот роковая развязка моего пребывания в Михайловском дворце на положении "приемной дочери". Надо сказать, что за все время я за все платила. Я оплачивала стол, освещение и прислугу, состоявшую из компаньонки, горничной и выездного лакея; экипаж также я держала на свои средства. Ко всем этим расходам я платила еще за курсы "Troubat", которые великая княгиня требовала, чтобы я посещала, так что на мой туалет у меня оставалось очень немного.
После моего замужества семейные обстоятельства удалили меня от общества. Некоторое время я переписывалась с Эдитой Фёдоровной, но и эта соединявшая нас нить порвалась с ее отъездом за границу.