Настя открыла глаза – вокруг царила кромешная тьма. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой и ощущала спиной корявый ствол дерева, к которому, похоже, была привязана толстой бечёвкой. Когда бледный свет луны пробился сквозь густые кроны лесных старожилов, она рассмотрела прямо напротив того места, где неизвестно как оказалась, что-то похожее на берлогу из лесного лапника и уловила запах хвои. Страшная догадка насквозь пронзила всё её существо…
На этом самом месте Настину прабабку - самую красивую девку на селе отдали в жёны медведю. Бедная, до смерти напуганная девушка, сопротивлялась, как только могла, в кровь, стесывая ноги и руки и до хрипоты взывая о помощи. Но сельчане были непреклонны, надеясь, что «медвежья свадьба» спасет их домашний скот от повадившихся в тот год медведей.
Поговаривали, что она родила синеглазого сына с душой и силой медвежьей. Никто его не видел, только по ночам он пробирался в село и заглядывал в окна, высматривая себе жену… И тут Настя вспомнила, что бабушка с раннего вечера закрывала ставни, чтоб не попасться на глаза медведю. Настя, конечно же, не верила всем этим россказням, хотя с удовольствием слушала эту местную легенду, воспевающую медвежью силу, которая воспринималась как символ плодовитости.
Перед самой смертью бабушка взяла Настю за руку и поведала, будто бы явилась ей медвежья невеста, чтобы засватать её Настю за своего синеглазого отпрыска. Настя не придала этому никакого значения и расценила, как предсмертный бред.
После смерти бабушки Настя осталась на несколько дней, чтобы уладить вопросы с документами. И однажды поздним вечером, уютно устроившись с книжкой в руках на стареньком диванчике, вдруг почувствовала чей-то взгляд. Подняла голову и наткнулась на синее пламя, которое теперь полыхало и в её глазах. Она вскочила, задернула занавески и пожалела, что забыла закрыть ставни.
С этой минуты в ней что-то изменилось, будто синее пламя проникло в сердце и жгло и болело. Какая-то непонятная тоска растревожила душу. Она не хотела признаться, что тоскует по полыхающему в ночи синему взгляду. Никто так ещё не смотрел на неё, так, чтобы ей хотелось раствориться в нём. А ночью, она как будто чувствовала его требовательные прикосновения, и синий жар полыхал внутри неё, мучая и маня… И не понимала, на самом деле это всё происходило с ней или нет. Этот мучительный сладостный жар вконец измучил её. Ей давно надо было возвращаться домой, в лоно цивилизации, но Настя всё тянула время.
И вот однажды ночью непонятно как оказалась в лесу, да ещё и привязанной к дереву. Все её попытки вырваться из прочных толстых пут были бесполезны и только отнимали последние силы. Её сердечко сжалось от страха. Мало того, казалось, что сжимают его огромные волосатые, когтистые лапы, немилосердно разрывающие грудь, чтоб украсть её бедное сердце.
И вдруг яркая вспышка ослепила её, а когда зрение стало понемногу возвращаться, она обнаружила на себе широкий длинный до пят сарафан, да ещё и толстые косы,. И откуда-то несся нестройный хор голосов, приговаривающих её к неминуемой страшной смерти.
«Не осуди, Настюшка. Ублажай медведюшек. Заступись за нас, кормилица, не дай лютой смертью изойти».
Внезапно её наряд изменился, как будто одна картинка сменяла другую. Страх мощным колпаком накрывал её и рисовал страшную картину: прямо перед ней возникала разъярённая медвежья морда, издавая страшный рык, чёрные пуговки глаз, не мигая, смотрели на неё, вязкая слюна свисала с мощных клыков. Ей казалось, что медведь с каждой минутой становится всё больше, заполняя собой всё пространство вокруг. «Значит, он меня съел, я внутри этой мерзкой вонючей туши». «Ты, тупая медвежья башка, чтоб ты подавился увалень лохматый!» — звучало внутри её головы, а казалось, что она орёт во всю мощь своих лёгких.
Внезапно медведь перестал реветь, а в глазах его, вдруг вспыхнувших синим огнём, читалась такая неизбывная тоска и боль, что сердечко Насти ёкнуло и понеслось галопом. Это были человеческие глаза, они кричали, они взывали, они молили и тонули в ярко-синей безысходности, она плескалась в них, то вздымаясь волной, то ниспадая водопадом, то замирая в безнадёжном губительном штиле. И этот океан страстей бесновался внутри разъярённого огромного мохнатого зверя, который на уровне примитивных рефлексов чуял недоброе и ассоциировал его с ней, Настей, вернее, с этой Настей в старорусском одеянии и длинной русой косой.
Самое опасное было в том, что ни тот, ни другой, как и Настя, не понимали, в чем дело, и эта взрывоопасная смесь несоединимого могла разнести в клочья всех троих. Ей нужно было докричаться до синеглазого, но это доставляло ей физическую боль, казалось, мозги сейчас взорвутся. И она догадывалась, что так оно и будет – из двух Настён в живых останется только одна.
И вдруг снова вспышка. Она шла по узенькой тропинке в обнимку с синеглазым, и было им так хорошо вместе. И солнце ярко сияло, и где-то заливался соловей, вокруг всё цвело и благоухало. Казалось, лес принимал их, выстилая узенькую тропинку под ногами, чтобы они ещё сильнее прижались друг к другу и ощутили трепет влюблённых сердец, а тропинка всё бежала вдаль, и не было ей конца и края, и они бы так шли и шли… чтобы слиться воедино и навсегда утонуть в глазах друг друга.
И всего на миг, оглянувшись, она увидела шкуру медведя, распластавшуюся рядом с растерзанным телом Настёны в старорусском одеянии. Но в ней не осталось ни страха, ни сочувствия, ни сострадания, ни боли - всё сгорело в бушующем синем пламени.
Больше Настю никто не видел, и сколько не искали, так и не нашли. Ходили слухи, будто стучит она по ночам в дверь и просит впустить. Однажды кто-то открыл дверь, и его задрал медведь...
,