Нет для лукавого горше муки, чем счастье хороших людей. Вот и рыщет он по свету в поисках тех, кто своей доброй, благочестивой и мирной жизнью не даёт ему покоя. И хотя случилась эта история, когда нас ещё на свете не было, произойти она могла и в наши дни.
Жил-поживал в большом сибирском селе зажиточный мужик, по имени Степан. Если бы и сыскались охотники ему позавидовать, то честные люди сразу бы их усовестили: хоть и богат мужик, да собственным умом, трудами праведными состояние нажито; хоть крепок, добротен дом, да своими руками сооружён; хоть и поражает великолепием разбитый под окнами цветник, да немало трудов и природного вкуса в него вложено.
Души Степан не чает в жене Татьяне: такую умницу-красавицу ещё сыскать надо. Ладно живут супруги да складно, в любви, понимании, мире; на детишек своих Ксюшу да Филиппушку не налюбуются — не нарадуются. И никто согласия их не нарушит, и никто по углам их не разведёт.
Обидно это видеть лукавому. Невыносимо злобе его нечеловеческой счастье людское, ненавистны улыбки и нежные взгляды, несносна гармония и добродетель.
Решил он кознями да невзгодами Степану жизнь омрачить. Скорый на делание недобрых дел, отыскал он среди селян завистливого пропойцу и подговорил его поджечь Степановы хлеба, посулив за чёрную услугу штоф[1] водки. А тот и рад стараться. Всё исполнил в точности, как повелел ему лукавый, да только вознаграждения не получил, потому как даже силы природы оказались на стороне Степана. Не успел вредитель в село вернуться, как проливной дождь, внезапно хлынув с ясных небес, погасил свирепое пламя.
— Сколько раз ты вымаливал моё появление, чтобы добрым был твой урожай! Как не отплатить мне добром за добро? — отвечал Ливень, когда Степан, узнав о случившемся, принялся благодарить его.
Поскрежетал лукавый зубами от досады да новую пакость надумал. Всех сплетниц села он, конечно, наперечёт знал. Ещё бы не знать! Ведь эти кумушки, сами того не ведая, верно служили ему, пятная имена честных людей, праздно коротая время в многословии, сея клевету и разнося по белу свету ложь. Они с любопытством подглядывали чужую жизнь, а порой языками своими разрушали семьи, разлучали любящие сердца и даже ломали судьбы. Вот одну из таких неразумных разносчиц слухов, по имени Клавдия, и подстрекнул лукавый оклеветать Степана в глазах Татьяны, но та только посмеялась в ответ — не поверила злым наветам да обманным устам.
Сыскал тогда нечистый девку-разлучницу и подговорил её разбить крепкую семью. Да сколько ни соблазняла она Степана, он только крепче к жене прилеплялся. Легко брать только то, что плохо лежит, а союз, скреплённый любовью, попробуй разбей!
Затужил злодей, загоревал. День и ночь глаз не смыкает — думает, как если не силой, так хитростью похитить, отнять упорным трудом нажитое; как завладеть тем, что не ему принадлежит; как помрачить разум праведника и с доброго пути сманить, как отчаяние и неуверенность в сердце его поселить.
Думал-думал, да и не зря, видать. Созрел в лукавой голове план коварный.
Притворился нечистый нищим: взял клюку, суму перемётную, в лохмотья обрядился, да и отправился в путь-дорожку — к дому, где прочно и надолго поселилось счастье.
Постучал путником усталым в добротную дверь, и отворилась ему гостеприимная горница, где с приветом и лаской встретили его, угостили и обогрели. Баньку на травах медвяных затопили, на ортопедический матрац спать уложили.
Чуть только зародилось утро, не успев омыть солнечным светом лесные дебри; не успели цветы растворить глазки и доверчиво улыбнуться солнцу; не успели птицы прощебетать небесный привет миру; не успело солнце озорно пощекотать своими лучами раздольные поля — а гость уже на ногах.
Смотрит на него Степан, и как-то неспокойно у него на душе: вроде бы человек как человек, да в глаза его и глянуть страшно, и отводит Степан взор от лица гостя, хотя с малолетства привык прямо и смело взирать на мир.
— Спасибо, мил-человек, за хлеб-соль да за гостеприимство твоё, — промолвил лукавый сладким, чересчур сладким голосом. — Уж я тебя отблагодарю за всё!
С этими словами протянул гость хозяину глиняную копилку.
— Возьми эту безделицу от меня на долгую память. Не простая это вещь, а волшебная. Отныне всё, чем ты владеешь, никогда не будет убывать. Но, запомни: ты потеряешь навеки то, чем вздумаешь похвалиться.
Взял мужик в руки копилку и словно к земле прирос — так тяжело да больно на душе стало. Эх, Степан-Степан, неискушённая душа! Что ж ты сердца своего не слушал, зачем заклятую вещь, с недобрыми помыслами дарённую, взял?
В скором времени всё пошло в доме не так, и началось это с невинного разговора, затеянного Степановым соседом.
— Как это так всё ладно у тебя, Степан, выходит? За что ни возьмёшься — словно по маслу катится. С меня семь потов сойдёт, пока простую скамейку сколочу, а ты вон какую мебель завидную смастерил — хоть на выставку отправляй!
— Были бы руки на месте да голова на плечах, — засмеялся Степан.
Не успели они поговорить, как получил Степан увечье рук, да такое, что и держать ничего не может. «Хорошо, хоть голова цела», — подумал мужик, вспомнив слова свои опрометчивые да пожелание странного гостя.
А вскоре новая беда приключилась, горше первой. Вышел как-то Степан во двор, а там Татьяна ягоды созревшие с грядок собирает. Солнце косы золотит, румянец на щеках играет, ветерок платье теребит. Да столько стати в ней, столько грации, свежести, чистоты, что поневоле залюбовался Степан. Стоит и глаз отвести не может.
— Какая же ты у меня красавица, Танюша! — с восторгом выдохнул он, забыв о зловещем подарке.
Не успел он ничего больше промолвить, как почернело небо, налетел вихрь, закружил по двору, завертелся. Рухнул Степан на землю как подкошенный, а когда очнулся, двор был пуст. Исчезла его Танюша, словно и не было её.
Где теперь искать её, как возвращать? Куда путь направить? На кого детей оставить? А самое главное, как дальше-то жить? Кружатся мысли в голове, вертятся беспорядочным роем; мечется, мятётся душа, да всё без толку.
Так загоревал-запечалился Степан, что и жизнь ему не в радость стала, и до отчаяния недалеко оказалось. Будущее, в которое он всегда глядел смело и доверчиво, представилось ему непрекращающимся кошмаром, выхода из которого не виделось.
Чувствует себя мужик, словно беспечная муха, обмотанная липкой, прочной паутиной. Всю жизнь он взирал на мир открыто, ясно и прямо; всю жизнь говорил то, что думал. Коль беда приходила, горевал, не таясь; а коль счастье в дом заглядывало, то делился им с дальними и ближними. Не привык он хитрить да путями окольными, словно нашкодивший воришка, плутать. И что теперь прикажешь делать, если мысли со словами вынуждены расходиться, а слова — с делами?
Мечется Степан в поисках выхода, словно загнанный в западню зверь, думает-гадает, как бы душу свою в целости-сохранности соблюсти да всё, что любо-дорого сердцу, не растерять. Глянет на Ксюшеньку — и сердце кровью обливается: неужто сиротинкой горемычной ей век вековать? А самому и подумать страшно, что, стоит ему о любви своей к дочери проболтаться, — и прости-прощай навеки, девочка дорогая!
Посмотрит на Филиппушку — и паче того закручинится. А сын, словно нарочно, возле лукавого вертится, развлечь его старается да разговорами занимает. Нет-нет, да и подбежит к отцу с вопросом:
— Папенька, можно я нашему гостю книжки свои покажу?.. Папенька, а давай гостя в сад сводим!.. Папенька, попроси-ка Ксюшу стишки прочитать: она ведь так забавно их декламирует!..
Мямлит что-то отец в ответ, а самого аж пот прошибает: а вдруг и Филиппушкино невинное хвастовство роковую роль сыграет?
Дивится Филиппушка, не знает, что и думать: словно подменили папеньку: всего-то он боится, сам не свой от страха; будто даже ростом меньше стал. Смекнул, наконец, что неладное в доме творится, — в угол забился; молчит, волчонком смотрит.
А лукавому мало того, что хорошего человека в угол загнал, — не терпится ему Степана по рукам-ногам спеленать, да так, чтобы и пикнуть не смел, чтобы глаз от полу не дерзнул оторвать; чтоб от страха скорчился да от отчаяния руки на себя наложил.
— Хороши у тебя детки, Стёпушка! — нахваливает он, а сам цепко на хозяина поглядывает: когда же он бдительность потеряет, когда в раскинутые сети угодит?
«Да что там… — бормочет Степан. — Дети как дети», — а самому противно от неискренности своей, от липкого, потного страха, объемлющего душу.
Наконец, не вытерпел он, разозлился на эту фальшь, выскочил на улицу и зашагал куда глаза глядят.
Сколько так шёл он, и сам не помнит, будто вёл его кто-то, пока не уткнулся в храм. Словно во сне, зашёл внутрь, постоял и хотел было назад отправляться, но, оторвав взгляд от пола, так и застыл на месте: с потемневшей старинной иконы прямо в душу ему глядели строгие, спокойные и милующие глаза Христа. Всё перевернулось в душе Степана и… стало на свои места.
…Домой он вернулся, когда уже начало смеркаться.
— Ну что, Степанушка, как дела? — встретил мужика лукавый, уже втайне торжествуя свою победу.
— Слава Богу, — ответил Степан. — Грех обижаться.
Сник лукавый и начал медленно сжиматься, пока не превратился в грязное пятно, прилипшее к полу.
Перекрестился мужик и пошёл на святой источник за чистой родниковой водой, чтобы и следа от нечистого не осталось, а когда вернулся, то увидел: сидит его Танюша да скребком полы вычищает.
[1] Штоф (от нем. Stof) — старая русская мера объёма жидкости (обычно вина, водки) равная 1/10 ведра. — Примеч. авт.