«Милиция! На помощь! Человека убили!» Неистовый женский крик, звенящий ужасом, доносится до Бориса откуда-то из другого мира. Он понимает, что убитый — он, но это его уже не касается…
Ещё несколько минут назад он торопился домой по тёмной, безлюдной улице, предвкушая обычную атмосферу семейного уюта, неторопливую доверительную беседу с женой, удивлённую радость сына: наконец-то Борису удалось найти диск, о котором парень давно мечтал. Беда вульгарно плелась навстречу. «Мужик, стольник гони!» Дёргающийся, словно отплясывающий какой-то внутренний ритм юнец, похоже наркоман, шарил стеклянными глазами по барсетке Бориса и вызывающе улыбался в предвкушении скандала. Борис отказал мягко и доброжелательно, и это взбесило вымогателя. Несколько секунд он, амплитудообразно раскачиваясь вокруг своей оси, безуспешно осмысливал ситуацию, а затем, явно провоцируя Бориса, грязно и длинно выругался. Но, вопреки его ожиданиям, «ненормативная лексика», зловонной, мутной лавой извергшаяся из одурманенного сознания, не произвела на Бориса должного впечатления.
В зажатом кулаке разъярённого хулигана, как у фокусника ниоткуда, появилось что-то блестящее. Быстрый, ловкий взмах руки — последнее из того, что происходило наяву.
Остальное, словно в замедленной съёмке, проплывает перед Борисом, как перед сторонним наблюдателем: надвинувшееся на него искажённое лицо, размываясь, тает и отдаляется; тело, бывшее доселе своим, теперь чужое и невесомое, как облако, набухает красной влагой и постепенно тяжелеет, а блеснувший молнией непонятный предмет на одно мгновение вырисовывается фотографически-чётко и беспощадно. Нож! «Ведь это тогда я выбрал нож…»
Тогда ему было двенадцать. Перочинный ножик — мечта каждого мало-мальски уважающего себя мальчишки — приятно тяжелил ладонь. Зелёный перламутр ласкал взор и сердце. Даже не верится, что отныне он, Борька, — законный обладатель этого сокровища! «Классный всё же пацан Лёха!»
Всего полгода назад он поселился в квартире напротив, и теперь они друзья — не разлей вода. Это Лёха научил Борьку мастерить воздушного змея, это Лёха придумал игру «в Штирлица»; это Лёха каждое воскресенье угощал весь двор горячими, пышными, умопомрачительно вкусными пирожками, испечёнными его бабушкой; это с его, Лёхиной, лёгкой руки ребята стали обмениваться сначала марками, а потом игрушками. «Махнём не глядя», — предлагал Лёха, и начинался обмен — увлекательное действо, в котором было много романтики и игры, но не было ни подлости, ни обмана. «Махнём не глядя»… Так только говорилось, чтоб было интереснее. Просто Лёха любил сюрпризы, вот и всё. Но в тот раз он играл всерьёз.
Борька, получив в подарок фонарик, ставший предметом его гордости, не расставался с ним ни в школе, ни во дворе, ни в походах и часто ловил взгляд Лёхи, робко моливший «махнуть не глядя». Обменивать фонарик не хотелось, но и видеть страдания друга было тяжело, и когда Лёха робко, просительно протянул: «Махнём не глядя?». Борька сдался. Не сразу, конечно. Он набивал цену. Он ломался и отнекивался. Он торговался. Но внутренне готов был сдаться, и Лёха это почувствовал. И задохнулся от благодарности. И великодушно предложил взамен выбрать одну из двух вещей, которыми он по-настоящему дорожил, — Евангелие или перочинный ножичек. И Борька, сам того не зная, выбрал…