Тишина в доме была иной. Не такой, как раньше, когда её можно было назвать привычной, не такой, как после дурацких скандалов или после молчания, разливающегося, как густая зола. Сегодня она была острой. И тяжёлой. Так тяжело, что Валя почти не могла дышать, стоя у двери своей квартиры.
Она не слышала привычного шума отца, который всегда возвращался поздно. Он не пришёл, а, значит, пьян. Как всегда. В этот момент ей не хватало даже гнева. Она просто была усталой. Устала от ожиданий, устала от его пустых слов. И от себя.
Валя вздохнула и открыла дверь.
Мать сидела на кухне, как всегда, как будто её жизнь была связана с этим стулом и этим столом. Кажется, она даже не помнила, когда последний раз вставала, чтобы сделать что-то для себя. Только теребила чашку с холодным чаем и смотрела в окно, в котором не было отражений.
— Мам, ты как? — Валя сдерживала голос, чтобы не выдать, что она сама не уверена в своих силах.
— Ты снова возвращаешься, — ответила её мать, не поднимая глаз. Знающая. Понимающая. Слёзы в голосе. Но не для неё.
На секунду всё будто застыло. Картинка, все эти её попытки что-то изменить, что-то разрушить, пришли к тупику.
— Где он? — спросила Валя, не веря, что вообще задаёт этот вопрос.
— Где всегда, — её мать наконец-то подняла глаза. — У окна, пьёт.
Отец, как всегда, стоял у окна. Этот силуэт, весь пропитанный странным, почти печальным спокойствием, который не ожидал ничего и не ждал от жизни ничего. Только бутылка и пустота в глазах. Он не замечал её, как не замечал всё остальное.
— Ты снова пьян? — спросила Валя, сжав кулаки. Вопрос прозвучал не так, как обычно. Это был не упрёк, не обвинение, а будто отчаянное требование. Чего-то, чего она сама не могла понять.
Он не ответил сразу, только медленно повернул голову. Его глаза не светились. Он был уже не тот папа, который раньше был ей важен.
— Ты спрашиваешь, будто это новость какая-то, — сказал он тихо, не глядя на неё.
— Ты ведь знаешь, что я всегда пью, Валя. Мы с тобой оба это знаем.
Валя почувствовала, как плечи будто сжали тисками, а на грудь положили бетонную плиту. Было больно. Она долго крепилась, но теперь силы её покидали.
— Да, я знаю, — прошептала она, подходя ближе. — Но я не могу больше так. Это уже не просто привычка, не просто часть твоей жизни, это болезнь. Тебе это не видно, тебе не хочется этого видеть.
— Ты права, — он снова посмотрел на неё. — Но ты не понимаешь. Ты не знаешь, как это — не быть в состоянии остановиться. Ты никогда не падала так низко, чтобы не суметь подняться. И я не хочу, чтобы ты это понимала.
Валя смотрела на него, и её глаза, казалось, уже не могли содержать боли. Почему он не может её понять? Почему он не может видеть её отчаянные попытки всё изменить?
— А ты вообще хочешь подняться? — спросила она, подойдя к нему вплотную. — Ты вообще хочешь, чтобы это прекратилось?
Он не ответил. В его глазах не было ответов. И вот в этот момент всё в её душе рухнуло. Всё. Она поняла, что не ждала чуда. Она уже не верила, что он сможет выбрать её.
— Ты можешь всё потерять, — сказала она, понижая голос. — Ты можешь выбрать стакан и забыть, что я была вообще когда-то твоей дочерью. Но если ты не выберешь меня, я уйду. И не вернусь.
Он посмотрел на неё так, как если бы она принесла в его мир что-то совершенно нелепое. Он даже не знал, как реагировать. Стакан в его руке начал дрожать, и он крепче сжал его, будто пытаясь удержать свою последнюю часть жизни. И тогда Валя поняла: это не её выбор. Это был его выбор, который он уже сделал, много лет назад.
Он открыл рот, но сказал только одно:
— Я сделал свой выбор.
Валя смотрела на него. Её грудь сжалась, как пружина. Она знала, что он выбрал. Выбрал тот стакан. Выбрал алкоголь. И ей было так больно, так невыносимо, что казалось, она сейчас просто разорвётся на части. Но в этот момент ей не оставалось ничего, кроме как уйти. Он не мог её спасти. Она не могла спасти его.
Слабый, но решительный шаг в сторону двери. Печальный взгляд матери, который уже не мог ничем помочь. Валя закрыла дверь. И снова осталась одна, с этим ужасным чувством пустоты.
Она не повернулась. Не оглянулась. Потому что теперь не было никого. Всё, что осталось, — это её решение.