Ну, вот мы и снова встретились, дорогой читатель. Дорога дальняя, казенный дом, ну с кем не бывает. С тобой не бывает? Повезло. А сегодня мы поговорим про … рабство. Простите, детство. Наше детство, советское. Я 66 года рождения, поэтому детство – советское, развитое, социалистическое, как ни крути. Итак, с шестого класса средней школы, мы всем классом во главе с классной руководительницей, каждую осень, с середины сентября до середины октября, ездили за город, в совхоз Пригородный, на турнепс. Занятия отменяли, какие занятия когда урожай в опасности. Подгоняли автобусы, обычные рейсовые, по автобусу на класс, загружали учениками, и везли на природу. Выгружали в поле, подводили к грядкам, которые тянулись до горизонта, появлялись местные жители, мутные такие личности неопределенного пола в ватниках, фиолетовые от пьянства, показывали фронт работ. Вот отсюда и воооон до туда, говорили они и уходили, к своим неотложным делам. Учительница распределяла нас по грядкам, по два ученика на одну грядку, сама брала себе грядку целиком, надо же показывать пример, и начиналась наша трудовая вахта. Турнепс это такая кормовая культура, брюква такая, весом в полкило – кило каждая, растет в земле, сверху ботва. За ботву берешь, брюкву из земли тянешь, от земли отряхиваешь, ботву отрываешь, на землю кидаешь, брюкву в ведро. Как ведро наполнилось, брюкву тащишь в одну общую кучу. Ничего сложного. Ходишь в резиновых сапогах, потому что грязь, после дождя особенно, а дождь осенью в наших краях обычное дело. Иногда так развезет, что идти трудно. Грязь на сапоги липнет комками. Сверху дождик моросит, сбоку ветерок задувает, романтика. Причем здесь рабство, скажете вы. А при том, что, как нас учили на уроках истории, люди, которые работают бесплатно, называются рабы. Мы – бесплатно. Никто никогда нам ничего не платил ни в какой форме. Более того, ведро для брюквы каждый должен был принести свое, из дома. Перчатки тоже свои, откуда в совхозе такое богатство. Автобусы возили бесплатно, это да. Но я думаю, что с рабов в древнем Риме тоже за проезд не брали. Плюс, рабов хотя бы кормили. Нас не кормил никто. Утром завтракали дома, конечно, на обед что-то брали с собой. Ну уж тут кто как. Кто бутеры, кто пирожки, а кто просто хлеб. Пить чай из термоса, если есть. У учительницы всегда термос был наготове, мало ли кто не принес. Без чая не оставят. Полдня работали, потом перекусывали, шли в туалет за горизонт, мальчики направо девочки налево, потом снова работали. Брюкву в кучки, ботву на землю. Часам к четырем – пяти подъезжали автобусы, появлялось то же или другое фиолетовое существо, мы их не различали, принимало работу. То есть оглядывало поле, укоризненно качало головой, что ж так мало сделали, и удалялось. Мы рассаживались по автобусам, ехали обратно к школе, оттуда расходились по домам. Утром к девяти, напоминала учительница, не опаздывать! Ведра перчатки не забываем! Никто и не опаздывал, мы что, мы дисциплинированные. Взять и не пойти, никому в голову не приходило. Я не помню таких отщепенцев. Надо значит надо. И вот, один примерно месяц, каждую осень, шестой, седьмой, восьмой, девятый класс – брюквенное рабство. Десятый класс освобождали, мотив такой что выпускной класс, надо к экзаменам готовиться, ну хоть так. В институте, местном, где я учился два курса до армии, также каждую осень возили в сельскую местность, но уже «на картошку». Так называлось, хотя сначала мы убирали капусту, белокочанную позднюю, потом морковь. Повышение по службе от турнепса. Не платили нам так же ничего. Но стипендия была, сорок рублей. Но это за учебу, ежемесячно, деканат. Не совхоз Пригородный, точно. Значит, студентами мы тоже были рабы. Хотя, есть отличия. Перчатки студентам выдавали! И для рубки капусты выдавали орудия труда, такие железные полоски заточенные слегка с одной стороны. Напоминало древние орудия труда из Месопотамии какой-то. Возили так же бесплатно, а потому что платно вряд ли бы кто поехал, но и пешком потом после выгрузки идти приходилось топать намного дальше, ну люди взрослые, студенты ж, не дети, дойдете. Так себе удовольствие месить грязь пару километров туда-обратно. Ну шли весело конечно, молодость. Шутки прибаутки, покурить по дороге, преподы смотрели косо, но что скажешь, товарищи совершеннолетние. Один затянул по дороге древнюю негритянскую песню, из рабовладельческой Америки, мы ее в школе разучивали. «Хозяин мой, отпусти меня…хозяин мой, отпусти меня…Я сам уйду, если скажешь нет… сам уйду, если скажешь нет…» Ржали всю дорогу, уж больно в тему. А другой раз помню дождь зарядил не на шутку, а шли обратно до автобусов, уже усталые, и тут останавливается черная волга, выходит холеный молодой человек, что характерно, в костюме и в галстуке, это в полях-то, и задорно так кричит нашей колонне: Ничего, товарищи, Павке Корчагину труднее приходилось! Пара увесистых комьев глины мгновенно в его сторону полетели. Товарищ юркнул в машину на заднее сиденье и волга уехала. По рядам прошла информация, это, мол, сам! Третий секретарь горкома комсомола! Вон оно как. Впоследствии этот активный юноша открыл на заре перестройки первый в городе телевизионный кооператив, назвал его непонятным словом Артхэппенинг, заработал, по слухам, какие-то чудовищные деньги на рекламе, попал в поле зрения местных ментов, ожидался над ним какой-то серьезный коррупционный процесс, но в итоге товарища нашли зарезанным в своем же подъезде. Потом в девяностые подобными эпизодами было уже никого не удивить, но тот был первый, поэтому я и запомнил, хотя тридцать лет прошло. Но речь не об этом. Речь о рабстве, друзья мои. Итак, дети, просто все дети, во всех школах нашего города, работали в полях. Студенты тоже. Регулярно. Плюс, лично не застал, потому что советская власть кончилась, когда я институт закончил, но точно знаю, что рабочих с заводов на картошку Не возили. Никогда. А вот ИТР – инженерно-технические работники, помните такую аббревиатуру, вот их – запросто. Научно исследовательские институты, конструкторские бюро, проектные институты – вперед и с песней. Кстати про песни. Владимир Высоцкий. «Товарищи ученые, доценты с кандидатами, замучились вы с иксами, запутались в нулях. Сидите разлагаете молекулы на атомы, забыв, что разлагается картофель на полях!» Песня юмористическая, конечно, но она про что? Про рабство, получается. Очкарикам из НИИ никто за выезды на картошку ничего не платил, зарплата шла конечно, но за работу в НИИ, не за картошку, как и стипендия студентам. Ну и как мы это назовем, если не рабством? Трудовая повинность? Это что, военный коммунизм? Нет. Давно отменили. Барщина? Ну что за бред, крепостное право тоже отменили. Как язык-то повернулся назвать пионера в красном галстуке крепостным. А барин тогда кто? КПСС? Некрасиво как-то. Еще раз из учебника истории: бесплатно работали рабы. Рабский труд – самый неэффективный, самый непроизводительный. Да кто бы спорил. Не помню, хоть убей, чтобы кто-то рвался план по уборке турнепса перевыполнить. Догнать и перегнать, так сказать.
Ну и к чему же мы пришли? Особо подвинутые на советской власти скажут – ну, это, привыкала чтобы молодежь к труду. Серьезно? Старина Некрасов Николай Алексеевич в гробу подвывает: Эту привычку к труду благородную, нам бы не худо с тобой перенять. Благослови же работу народную и научись мужика уважать… Сам старина Некрасов, правда, крепостных имел немало и бывало, в карты проигрывал целые имения, но мы его любим не за это, да? Значит, такая версия. Нас, значит к труду так аккуратно приучали? Знаете что, идите к черту. Такой труд ничего, кроме отвращения, вызвать не может. Это раз. Лично мне навыки выдирания из грязи турнепса не пригодились в жизни никак. Это два. Кому-то пригодились, а? В третьих, таскать детей двенадцатилетних на поля, небезопасно вообще-то. Я не знаю статистики, но из нашей параллели, один мальчик получил сотрясение мозга, на скорой увезли. А кидались ребята турнепсом, ну играючи, ну и прилетело по башке. Тяжелый фрукт этот турнепс, погуглите вес. Другой мальчик был без шапки, а холодно же. Менингит, и умер через месяц. Меня родители на похороны не пустили, но говорят, его мать кричала страшно. Кто-то из самых прожженных гомо советикусов скажет ехидно, а что, а что, небось картошечку-то любите, а? Когда с сольцой, ее намять! Ну и вот, типа, любишь медок, люби и холодок! Докладываю голосом. Картошку любим, да. Мы ее в магазине покупаем, и тогда также покупали. За деньги. Никто мне, из товарищей колхозников, ни одного килограмма картошки бесплатно не насыпал, за то что я столько лет турнепс дергал. Или не колхозники должны были насыпать, а кто? ЦК партии? Где насыпАли? Что я пропустил? Итог: остаюсь при своем мнении. Это самый настоящий рабский советский социалистический труд. Попробуйте меня разубедить. Принимаются любые аргументы, кроме турнепса по голове. Это больно. И кстати, вот написал, что картошку покупали, и не могу не отметить! Дорогие мои друзья и соседи, читатели и современники мои, заставшие советскую власть! Вы помните наши советские овощные магазины? Нет, серьезно? Я по магазинам лет с десяти тоже ходил сам, ну а что, надо помогать родителям, и что же? Семидесятые годы, развитой социализм, нет, я тогда таких умных слов не знал. Нет, но, вы это помните? Заходишь, а там пустые полки. И в витринах, березовый сок! И аджика! Полные витрины! И все! А овощи где? А фрукты? Чаво? Чаво тебе, мальчик? А если что-то и было, то – Очередь! Ее величество Очередь! Постоишь ты, постоишь! И запах, ни с чем не сравнимый. Все время удивляло, если нет ничего в продаже в овощном, откуда такая страшная вонь? Чего -то такого тухлого – гнилого? Ведь пусто же на прилавке…Продавщица в грязном белом халате чего-то там отвешивает… Голыми грязными руками, без перчаток… А этот агрегат, который картошку, собственно, подавал, помните? Резиновая лента типа конвейера, выходила из стены с наклоном к прилавку, по ленте подавалась картошка. Поступала откуда-то из задней комнаты, и вниз на весы. Вперемешку с грязью. Мелкая такая, поросят кормить разве что. Кто вдруг забыл, про картофельный агрегат, рекомендую фильм художественный. Блондинка за углом. Там Татьяна Догилева играет директрису овощного магазина как раз, а Андрей Миронов грузчика – алкаша. И вот фильм начинается с того, что лента, подающая картошку, застревает, люди ругаются, безобразие, и из отверстия в стене вместо картошки высовывается нога в ботинке. Миронова нога. Он, как бы, должен был картошку на ленту подавать, а сам напился пьяный и заснул. Прямо в бункере. Комедия. Правда, там магазин относительно чистый, ненормально чистый, я бы сказал, но – Москва, чего ж вы хотели. Столица.
Вот. Тема рабства раскрыта. Теперь вопросы к вам, дорогие читатели. Вопрос первый - если уборка турнепса посредством бесплатного принудительного (!) детского труда не рабство, то что тогда? Вопрос второй – как же так получается, что в великом и могучем СССР на полях работали дети? Где взрослые производители сельскохозяйственной продукции? В отпуске? В запое? На больничном? Где они, труженики села? Колхозники и совхозники? Для кого была передача Сельский час? Для кого Нина Русланова исполняла песню Валенки? Уж точно не для нас, пионеров. Нам подавай про крейсер Аврора, про Взвейтесь кострами, синие ночи… Вопрос третий – урожай убирали дети, студенты, инженеры всякие, так где же он? Почему овощные магазины пустые стояли? С логистикой проблемы? Или с головой? Или с чем? Или с кем? Ну и вопрос четвертый контрольный. Вот сейчас у нас капитализм, который , как мы знаем, грабительский, хищнический, и вообще все плохо. То ли дело тогда. Давеча не то что нынеча. Но, но – детей на поля больше никто не посылает. В страшном сне такое в голову никому не придет. А картошка в магазине – есть. И даже мытая. И разные другие овощи тоже, я хожу, я знаю. Турнепса нет, но он кормовой, ребята! Его люди не едят, по секрету вам скажу. А все остальное – есть. Прикиньте парадокс – колхозов нет, а картошка есть. Советской власти нет, а картошка есть. Горкома комсомола, страшно подумать, тоже нет! А картошка есть. Кто сможет объяснить эту загадку мироздания? Буду признателен, и спасибо за внимание. Ваш, искренне.