События, описанные в этом рассказе, начались в курской глубинке, недалеко от Прохоровского поля, в октябре 1941 г. Остаётся загадкой, как набрели немецкие войска на этот затерянный в заколдованных дремучих лесах уголок, но осели они здесь надолго — на целых полтора года.
Изба Архиповны, многодетной вдовы, стояла на отшибе, посему она со своими детишками оказалась одним из последних свидетелей отступления наших войск и первой очевидицей фашистской оккупации.
***
Посеревшая от человеческого горя осень не переставала оплакивать погибших, и кособокие просёлочные дороги безнадёжно раскисли от её бесконечных слёз. Ненасытная грязь с противным чавканьем алчно всасывала сапоги пятившихся от врага солдат. Что уж говорить о тяжёлой бронетехнике и огнемётах?
— Мости дорогу! — разнёсся по рядам приказ, и красноармейцы рассыпались по сторонам в поисках спасительных подручных средств.
— Мать, не подскажешь, где доски взять? — обратился уставший комиссар к Архиповне.
— На кого ж вы покидаете нас, родимые? — тихо спросила она, и он виновато опустил припорошённую ранней сединой голову. — Возьми вон дрова, к зиме припасённые…
— А ты-то как зимовать будешь?
— Я знаю, где доски есть! — подбежала соседка Дуся — мать троих сыновей, прижитых от разных мужей, которая повиликой вилась поблизости, навострив уши. — Там, за клубом, полно валяется!.. Айда покажу!
Архиповна всплеснула руками:
— Да в уме ли ты, Дуся? Ведь это же иконы из церкви!
— Проснулась! — прищурилась соседка. — Тринадцать лет, как её закрыли, а ты всё позапрошлый снег ищешь!
— Грех-то какой! — горестно вздохнула Архиповна.
Комиссар окинул Дусю взглядом: сморщенное, как сухофрукт, востроносое личико; презрительно поджатые тонкие губы, глубоко залёгшая морщина на переносице, выдающая затаённую гордость… Маленькие колючие глазки, цепко хватающие на прицел и бдительно следующие за каждым движением. Невольно съёжишься под этим подозрительным взглядом, невольно ускоришь шаг, выдирая из памяти, как тяжкое наваждение, свинцовую муть холодных зрачков. Сизо-пегие космы неряшливо торчат из-под полинялого платка, в котором она и огород полет, и в клуб ходит, и дома спит. Засаленная телогрейка, которую не снимала Дуся ни зимой ни летом… В другое время он, может быть, десятой дорогой обошёл бы эту неопрятную и вздорную, видать, бабу, с её медвежьими услугами, да не до сантиментов нынче.
— Веди! — коротко бросил он.
— Сыночек! Стой! Не святотатствуй, Христом-Богом молю! Не выйдет из этого добра! — заплакала Архиповна, но комиссар уже широко и решительно шагал вслед за семенящей Дусей.
Не прошло и недели, как наши части, оборонявшие район, оказалась в окружении.
Бойцы и командиры 29-й кавалерийской дивизии и части 64-й СД ценой своей жизни задержали противника на несколько дней, однако те октябрьские бои остались белым пятном в истории Великой Отечественной войны. Оперативных документов этих дивизий за 1941 г. в архивах не сохранилось. Воины, павшие в тех боях, по-прежнему безвестны, за исключением 580 человек. Попытки разыскать их захоронения пока безуспешны, опросы местных жителей результатов не дали…
***
— Фрицы едут!
Четырнадцатилетний Ваня, высокий коренастый подросток, босоногий и чумазый, бежал по улице, размахивая руками; вслед ему неслись автоматные очереди.
Утопая в клубах поднятой пыли, немецкая мотоколонна въезжала в село. Приняв мальчика за партизана, восседавшие на мотоциклах фашисты открыли огонь.
Маленькая Раечка громко заплакала, Матрёша прижалась к Архиповне.
— Ой, мамочка, мне страшно! — прошептала Варечка.
Бесшабашный Вася, сжав кулаки, яростно сверкал глазами, приговаривая в бессильной злобе:
— Ну, фрицы, держитесь!
Красавица Татьяна, самая старшая из детей, стояла подозрительно спокойно, лишь серой тенью пробегала по лицу суровая решимость.
— Господи, спаси и сохрани! — прошептала Архиповна, когда Елизавета Фёдоровна, учительница немецкого, решительно шагнула навстречу мотоциклистам.
— Siehst du nicht, dass er ein Kind ist? Was ist er parteiisch[1]? — принялась увещевать она оккупантов.
Немцы загоготали и что-то загомонили в ответ, но Елизавету Фёдоровну не тронули.
Когда они поравнялись с избой Архиповны, офицер, взмахнув рукой, что-то выкрикнул, и колонна остановилась. Отдавший приказ начальник с каким-то военным чином направился к женщине.
— Sie haben eine große Ehre. In Ihrem Haus befindet sich unser Hauptquartier, — быстро заговорил он, глядя сквозь неё.
— Вам оказать великий честь. В вашем доме стоять наш штаб, — перевёл второй немец.
Архиповна всплеснула руками:
— А мне-то куда с детьми податься?
Поняв её красноречивую растерянность без переводчика, офицер указал рукой на погреб.
***
Затаилось село, запрятались бабы с детишками по домам, но теплилась тайно жизнь, невидимая постороннему глазу: по ночам крестьяне партизанам хлеб пекли, одежду стирали, передавая в лес через связных.
Однажды Варечка услышала тихий разговор Татьяны с Ваней, сыном тёти Дуси.
— Представляешь, Таня, — жаловался паренёк, — не успел Андрей в Красную Армию уйти, как Тимоха в полицаи подался. Сбегу я в лес, от греха подальше. Не могу его рожу подлую видеть! Так и удавил бы гада своими руками!.. Айда со мной, Тань!
— Я уже сто раз об этом думала, — отвечала сестра, — да как представлю, что фрицы с мамой сделают, если узнают… Мы ведь у них как на ладони, тем более что они партизан пуще огня боятся, от одного этого слова трясутся.
— Да понимаю, — вздохнул Ваня. — Ну ты, если что узнаешь, сообщи, сколько, допустим, фрицев где квартирует, какое у них вооружение, что замышляют, ну и всё такое… Где наших найти, ты знаешь… В крайнем случае через Яшку передавай или ещё через кого из связных…
— Конечно, — кивнула Таня.
Девушка ни словом, ни взглядом не выдавала своей связи с партизанами, однако Варечка заметила, что стирки у сестры заметно прибавилось, да и хлеба она выпекает значительно больше, чем нужно для семьи. Кроме того, она напросилась убирать избу, где квартировал немецкий штаб, и Варечка понимала, что это неспроста, тем более что по ночам старшая сестра стала отлучаться из дому, несмотря на комендантский час.
***
Беда в виде карательного отряда нагрянула внезапно, в четыре ночи. Искали раненого партизана, которого Надя Гринёва прятала под бочкой в погребе. Впрочем, погребом его не назовёшь — так, глубокая яма без ступенек; и продуктов-то в ней не осталось — нечего было хранить. Заглянули немцы в темноту ямы да и пошли дальше. Может, всё бы и обошлось, если бы не сдали нервы у незнакомой девушки-связной из Сибири, которая вместе с Яшей пришла за продуктами. Увидев приближающихся карателей, они спрятали хлеб в кустах, наспех запрягли коней и пустились в лес. Немцы бросились в погоню. Одни на телеге — другие на мотоциклах… Неравные силы...
Всполошились стоявшие в селе немцы, забегали, а иные в исподнем из изб повыскакивали, и давай сгонять крестьян на середину села. Офицер что-то долго кричал, размахивая руками, и переводчик тихо, уставясь в землю, изложил одной фразой, что командование штаба намерено расстрелять каждого пятого, если партизанам удастся скрыться. Стоят заложники и молятся, кто про себя, кто вслух…
Трудно сказать, что прочувствовали и пережили они, увидев, как везут пойманных связных.
— Сыночек! — вскрикнула Архиповна, глянув на перевязанное, с запёкшейся кровью плечо Яши.
— Молчи, молчи, — испуганно зажала ей рот стоявшая рядом Надя Гринёва. — Подумают, что он родной тебе сын, — и тебя расстреляют, и нас поубивают! Кричи не кричи, их теперь живыми не отпустят.
***
Прошло несколько дней. Сидя на ступеньках погреба, Вася ел пшённую кашу, размышляя, что понадобилось в немецком штабе соседке Дусе, прошмыгнувшей мимо. Внимание мальчика отвлёк фашист, который, выйдя из штаба, посторонился и широко распахнул дверь, галантно пропуская «russische Frau»[2] внутрь. Проходя мимо Васи, он наклонился, нюхая еду.
С ненавистью глянув на оккупанта, подросток сунул ему горячую кашу в нос:
— На, нюхай, фриц!
Опешивший было немец в следующую секунду схватился за пистолет. Увидев опасность, нависшую над сыном, Архиповна, хлопнув его по затылку, бросилась перед разъярённым постояльцем на колени:
— Не убивай, голубчик!
— Russische Schwein[3], — сузив глаза, прошипел он и, немного успокоившись, отправился восвояси.
Не успела бедная женщина прийти в себя, как сквозь незакрытую дверь донёсся разговор Дуси с переводчиком, который, по счастью, остался в штабе один.
— А ещё, господин хороший, я должна предупредить, что Таня — коммунист!
В ответ раздался громкий звук пощёчины.
— За что? — искренне удивилась доносчица.
— Ich[4] не есть зверь. Ich есть человек. Ich иметь свой Kinder[5].
— У меня же сын полицай! — чуть не плача, воскликнула Дуся.
— А ты есть предатель! — ответил немец.
Выскочив из штаба, соседка наткнулась на укоризненный взгляд Архиповны.
— Ну что, выбили тебе зубы?
Дуся, размазывая слёзы по чумазому лицу, выплюнула на ладонь кровавый сгусток.
— Один только? — удивилась Архиповна и с сожалением добавила: — Жаль, что не все. Как ты могла? Ведь мы же соседи… Эх, ты…
К счастью, Небо услышало материнские молитвы Архиповны: донос Дуси не дошёл до штабного начальства, а потому остался без последствий.
Пройдут годы, и оккупация вспомнится жителям села как кошмарный сон, но потребуется немало времени, чтобы душевные раны затянулись и сердечная боль изгладилась.
***
Весна 1943 года ничем не отличавшаяся от других вёсен, таких же стеснительных и скромных, застенчиво вступала в свои права, робко тесня обнаглевшую зиму, которая, засидевшись в селе дольше положенного, казалось бы, устроилась не менее основательно, чем немцы, и уходить не собиралась, да ещё напоследок шантажировала молодую соперницу морозами, угрожающе размахивала метелями, спускала с цепи лютые ветры. Но, заслышав вдали тяжёлое уханье зениток, засеменила прочь. Путаясь в позёмках, она бежала вслед за отступавшими фашистами, но те, не обращая внимания на непрошеную спутницу, спешно покидали непокорный край. В панике бросая трофеи на откуп разбойной дороге, они мечтали лишь об одном — унести ноги от приближавшихся красноармейцев.
***
Встречать уральцев-освободителей высыпало всё село (точнее, те, кто выжил), но люди стояли молча: столько было пережито «под немцем», что дýши выгорели, как выжженное врагами соседнее село со всеми его жителями.
Лишь любопытные ребятишки, облепив бойцов, бежали вровень с колонной, приноравливая ногу к чеканному шагу.
Дуся выскочила вперёд и, заглядывая в лица офицеров, приговаривала:
— Вот и ладно, что пришли… Вот и молодцы… А мы-то как ждали вас! Уж и не чаяли, что сподобимся встретить…
Пожилой командир в белом дублёном полушубке устало кивал в ответ.
— А у меня сын старшой тоже в Красной Армии служит, — похвастала Дуся.
— Хорошо, хорошо, — отмахнулся он, болезненно морщась и потирая лоб.
— Про меньшого рассказать не забудь, — угрюмо пробурчал Вася и тут же получил подзатыльник от строгой Архиповны.
Командир задумчиво глянул на мальчика и мать.
— Родненький, да на тебе лица нет! — всплеснула руками женщина. — Ты же весь горишь! Айда ко мне в избу. Заварки нет, да зверобой с кипяточком найдётся. Мы из тебя мигом хворь выгоним!
Не знала Архиповна, что не простуда стала виновницей его головной боли и жáра; что тлеющая в недрах крепкого организма хвороба — только первый звоночек, извещающий об опасной эпидемии, которая скосит добрую половину полка.
***
— Таня, да Таня же! Иди сюда скорее! — взволнованно-растерянный голос матери заставил девушку, отложив рукоделие, подойти к постели командира, метавшегося в бреду. Крупный озноб сотрясал его крепкое тело, полыхавшее не хуже печки.
— Что делать, дочка? — робко спросила Архиповна, глядя на отёкшее ярко-красное лицо командира с алыми от полопавшихся сосудов склерами и густо усыпанное сыпью тело.
Испугавшись не меньше матери, Татьяна нарочито-равнодушно зевнула:
— Иди займись своими делами, дай человеку поспать! А я, пожалуй, прогуляюсь.
Неспешно выйдя за калитку и завернув за угол, девушка со всех ног бросилась к дому, где расположился медсанбат.
Ни раскрасневшееся от бега лицо, ни сбившийся с головы платок, ни встревоженный вид не удивили пожилого фельдшера, зябко ёжившегося подле жарко натопленной печи.
— Что, миленькая, плохо дело? — понимающе спросил он.
— Товарищ врач, — начала она, — у нас командир…
— Знаю-знаю, — перебил фельдшер. — Тиф у него…
— Какой тиф? — опешила Татьяна.
— Известно какой — сыпной…
— Так пошлите санитаров — пусть его в изолятор заберут… Лечить же надо!
— Может, ещё подскажешь, где санитаров взять?
— Что значит «где»? — возмутилась девушка.
— А то и значит. Нет у меня ни медсестёр, ни санитаров — все в лёжку лежат.
Военфельдшер поднял на Татьяну обведённые тёмной синевой глаза.
— Как же быть? — тихо спросила она, глядя на его бледное, осунувшееся лицо.
— Ты вот что… Прокипяти для начала его одежду. Вот тебе мыло, держи…
— Да у нас есть, — смутилась девушка.
— Такого нет, — усмехнулся он.
— Фу, как воняет!
Медик добродушно улыбнулся.
— Уколы делать умеешь?
— Не-ет…
— Ну, приходи, научу… Не рисковал бы я тобою, девонька, да выхода нет. Береги себя, маленькая.
А как беречь, если больного купать-брить, поить-кормить надо? Отгоняя младших сестрёнок и братишку, не подпуская к постели больного и мать, девушка самоотверженно исполняла роль сиделки, медсестры, санитарки, и лишь молитвы Архиповны хранили её от тяжёлой инфекции.
Под руководством фельдшера Татьяна осваивала медицинскую премудрость, выхаживая командира. И хотя он быстро шёл на поправку, работы у девушки не убавлялось: она оказалась в числе тех немногих, кто мог поставить на ноги почти поголовно слёгший медсанбат. Заботливую, внимательную спасительницу быстро полюбили и признали своей.
***
Наметившийся в ходе войны перелом звал уральцев вперёд, на Запад, и они стали собираться в путь.
Однажды, когда в избе никого из детей, кроме пятнадцатилетней Варечки не было, Таня нерешительно обратилась к Архиповне:
— Мама…
Женщина побледнела: сердце-вещун знало всё наперёд.
— Всё-таки решилась?
— Да. Берут добровольцем, — призналась дочь и заговорила жарко, будто оправдываясь: Тяжело мне здесь, мама… Как вспомню Яшу — белугой выть хочется… Любила я его… Очень любила…
— Да видела я, доченька, как ты по нему сохнешь… Всё понимаю… И когда?
— Завтра-послезавтра.
— Танечка-Танюша, и я с тобой! — с горящими глазёнками подскочила Варечка.
— Куда тебе?! Мала ещё! — строго прикрикнула мать, но, глянув на полную решимости девчушку, бессильно опустилась на самодельный табурет и заплакала, отирая слёзы передником.
***
Немало испытаний выпало на долю сестёр, и бытовые неудобства были не самым страшным из них. Хоть и спал медперсонал в палатках, да нечасто удавалось отдохнуть в кровати: порой из-за наплыва раненых госпитальных палаток не хватало, и приходилось уступать вновь прибывшим солдатикам место, перебираясь под кусточек в лесу, а то и на сыру землю в чисто поле.
Случалось порой по несколько часов лежать под бомбёжкой на мёрзлой земле или в окопах, полных воды. Встанут девушки, когда затихнет гул вражеских самолётов, — глядь, а шинели в лёд превратились. На первых порах это даже забавляло Варечку, и особенно веселили её быстро превращавшиеся в сосульки волосы, не успевавшие высохнуть после бани. Идёт она, бывало, к своей палатке и теребит их, вслушиваясь в хрустальный перезвон.
Но ни детская беспечность, ни безграничные адаптационные способности организма не помогали ей привыкнуть к жуткому завыванию немецких снарядов.
— Что это? — спрашивала она каждый раз, прижимаясь к старшей сестре.
— «Ванюши» стреляют.
— Мне так страшно, Танечка! Фронт, наверное, близко?
— Не бойся, малышка, далеко, — успокаивала Татьяна.
Вскоре, однако, стали видеться они совсем редко: старшую сестру определили в эвакогоспиталь, и в процессе продвижения фронта на Запад она, как правило, снималась с места раньше, чем госпитальная рота, где служила Варечка. Пока одна раненых вывозила, другая их принимала. Зато возможности увидеться не упускала ни та, ни другая.
Каким же счастьем казались им теперь нечастые встречи! В недолгие минуты отдыха спешила девочка в палатку, где хозяйничала старшая сестра. Наводя такую же, как дома, чистоту и создавая домашний уют, она умудрялась даже спартанские походные условия облагородить и очеловечить — не медсанбат, а санаторий. Вспоминался отчий кров и милая мамочка, всё понимающая, всепрощающая… Только не до душевных разговоров было Татьяне, бессменно пребывавшей на посту: бесконечный поток поступавших раненых заставлял её забыть про сон и отдых. Неотлучно пребывая около увечных воинов, она не ограничивалась медицинской помощью: кому письмо на родину напишет, кому газету почитает…
Впрочем, и Варечке приходилось не легче. Маленькая, слабенькая, валилась она с ног от усталости. Ничего толком ни в медицине, ни в жизни не понимая, всё делала, что медсёстрам положено, а поначалу и вовсе служила санитаркой, безропотно исполняя самые неприятные обязанности.
— Сестра, пить! Сестра, утку! — без умолку неслось с разных сторон, и спешила на зов девочка, не гнушаясь грязной работой, мимоходом ободряя остальных. Там бинтик поправит, там головку погладит. Словно солнечный лучик, растворяющий серую мглу, озаряла она больничную палату доброй улыбкой, сочувственным словом, сострадательным взглядом.
— Сестричка, напиши за меня письмо: неграмотный я…
— Больно, мамочка, больно…
От постели к постели, от раненого к раненому, и так день за днём, месяц за месяцем. И всем улыбается Варюша, смахивая украдкой слёзы: «Матушка Заступница! Как жалко-то их всех… Матушка Царица Небесная, как бы сердечко от горя не разорвалось! Разве может оно, маленькое, столько горя вместить?
— Сестричка, что там на фронте? Почитай, пожалуйста, — просит кто-нибудь.
«…Радостно встречает своих освободителей Украина. Мороз проходит по телу, когда смотришь на трупы стариков и младенцев, мирных граждан, замученных палачами. "Живые люди! Не отворачивайтесь от нас, нас здесь много. Отомстите за наши муки!" — слышим мы голос из земли. Это говорят наши отцы, матери, дети, братья и сёстры, убитые и повешенные немцами…»[6], — читает Варечка прерывающимся голосом, пытаясь справиться с комом в горле, а сама слезинки украдкой смахивает. Да разве проведёшь кого? Плачет девочка, а солдатики вместе с ней.
— Варя! Шприцы! Скорее! Да сколько же тебя ждать?
Раздражённый голос старшей медсестры смешивается с чьим-то монотонным стоном.
Мимо стонов, мимо рваных ран и бинтов, ржавых от запёкшейся крови, мимо одноногих и одноруких солдатиков, мимо расширенных от боли глаз и мужественно стиснутых губ спешит на зов Варюша, спешит-торопится, сбиваясь с ног, сутками не смыкая глаз…
***
На всю жизнь запомнился Варечке первый пациент, перенёсший ампутацию. Это был молоденький боец из соседнего села. Когда его принесли в палату, одна нога, наполовину оторванная, болталась на сухожилиях. Девочке сделалось дурно. Заступив на очередную смену, подошла она к нему одеяло поправить и содрогнулась от жалобного взгляда:
— Сестра! У меня уже нет ноги — отрезали.
— А мама тебе пишет? — спросила девочка первое, что пришло ей в голову.
— Нет, не пишет.
Варюша закусила губку, не зная, чем утешить парнишку, почти ровесника. «Может, и мамы той уже в живых нет…» — чуть не сорвалось с языка, но девочка, вовремя спохватившись, одёрнула себя: разве скажешь такое?..
Случалось, отчаивались тяжелораненые, не в силах справиться с невыносимой болью, и тут без Варюшиной помощи не обходилось.
— Сестра, лучше убей меня! — закричал как-то обгоревший солдатик.
— Как же можно, миленький? — строго нахмурила девчушка тоненькие бровки. — А ты о своей мамочке подумал?
И притих бедолага, зубами вцепившись в простыню.
Однажды случилось событие, надолго запомнившееся всем, кто был ему свидетелем. Иван Ненашев, уже шедший на поправку, замахнулся на девочку костылём.
— А ну извинись! — потребовал лежавший на соседней койке Николай Ельников.
В ответ Иван лишь цинично ругнулся.
— Да я тебя, гад… — привскочил Сергей Алексеев.
— Жаль, ног нет, — вставил Фёдор Иванович, самый старший из раненых, — а то бы я тебя проучил…
— Тихо, тихо… — примирительно молвила Варечка, гладя Ивана по руке. — Как можно? Ему же больно!
— Эх, сестричка! — горестно вздохнул Иван. — Любую боль бы перетерпел, а как измену пережить? Письмо вот из дому… Невеста ждала, да ненадолго её хватило…
— Ну и хорошо! — воскликнула девочка.
— Да что ты такое говоришь!? — вскинулся Иван.
— То и говорю, голова твоя садовая. Ты только рассуди: ну, поженились бы вы, и начала бы она хвостом направо-налево крутить. Хорошо бы было? Радуйся, что до свадьбы дело не дошло…
— Ну, пигалица! — восхищённо крутанул головой Фёдор Иванович. — И откуда такой ум?
— А ты переживи с моё, — назидательно ответила девочка.
***
Делать уколы Варечка научилась быстро, да и лекарства раненым давать — тоже невелика наука, но самым ужасным испытанием были для неё страдания раненых, доставлявшие ей физическую муку: не могла смотреть девчушка, как они плачут, стонут, мечутся от боли: кто без рук, кто без глаз… А иные лежали как дети: беспомощные, тихие, доверчивые.
— Помоги, сестра! Век благодарить буду.
Бывало, прикажет старшая медсестра:
— Иди посиди возле тяжёлого.
— Не пойду: ему больно! — отвечает девочка, жалостливая по природе, но сама идёт — куда денешься?..
А раненых всё везут и везут — только успевай перевязывать. Их становится всё больше и больше, а времени на сон остаётся всё меньше и меньше...
Дежурить в госпитале приходилось сутками. Не успеет девочка заснуть, как уже тормошит-будит сменщица.
— Варюша, вставай, Варюша! Раненых привезли!
— Ниночка, дай поспать немножечко! Ну совсем одну чуточку, Ниночка! Я так устала! Так спать хочу… — бормочет Варечка.
— Так ведь и я хочу, девочка, — тихо вздыхает женщина, — да что делать? Кто же их принимать-лечить будет?
Поправляя на ходу косынку, девочка поспешает за старшей сестрой.
Бессонница и непомерная эмоциональная нагрузка накапливались, подтачивая силы, и наконец решительно заявили о себе. Пошатываясь от слабости и усталости, Варюша вышла из палатки и, подняв к небу тоненькие ручки, взмолилась:
— Господи, дай мне хоть денёчек выспаться! Я так устала, Господи!
Воздетые ввысь ручонки и этот вырвавшийся из сердца молитвенный вздох — последнее, что запомнила девочка из своей фронтовой жизни, и первое, что вспомнилось ей на больничной койке.
К вечеру её лихорадило, и неестественная бледность бросалась в глаза.
Начинался брюшной тиф…
***
— Сестра! Пить…
«Какой знакомый голос у этого раненого! Где-то я уже его слышала…». Да ведь это её потрескавшиеся губы шепчут еле слышно: «Пить, сестричка, пить…»
— Ну, слава Богу! С возвращением! — услышала Варечка весёлый, задорный голос.
В полуоткрытых глазах колебалось, размываясь, такое же доброе, весёлое, как и голос, молодое, красивое лицо. «Новенькая? Наверное, её вместо меня взяли…».
— Извините… Как это я заснула? Я сейчас… Я быстро…
— Что «быстро»? — насмешливо переспросила медсестра.
— Соберусь… на дежурство… Я мигом!
— Ишь ты! «На дежурство»… — добродушно рассмеялась сестра. — Да ты век Бога благодари, что с того света выкарабкалась…
— Я давно сплю? — смущённо спросила Варюша.
— Недели две.
— Ой!
Но разве мог короткий испуганный возглас вместить вихрь мыслей и чувств, взметнувшихся в душе девочки после этого известия?
— Мы уж и не чаяли тебя живой увидеть, а ты, гляди-ка, оклемалась! Брюшной тиф, он, голубушка, и здоровенных, словно дубы, мужиков наподобие соломы косит. Никак, мать за тебя молится. В рубашке ты, девка, родилась.
— В шапочке, — поправила Варечка.
Она и впрямь родилась в шапочке: лёгкий, весёлый характер, молодой организм и любовь к жизни победили смертельный недуг. После вымоленного отдыха, продлившегося не один день, девочка отправилась на поиски своего медсанбата. Пешком, на грузовиках, на попутках… В Варшаву и Берлин она входила уже вместе со своими фронтовыми друзьями.
[1] Разве вы не видите, что он совсем ребёнок? Какой же он партизан? (нем.) — Примеч. авт.
[2] Русскую женщину (нем.). — Примеч. авт.
[3] Русские свиньи (нем.). — Примеч. авт.
[4] Я (нем.). — Примеч. авт.
[5] Дети (нем.). — Примеч. авт.
[6] Фильм, зовущий к мести // Красноармейская правда. — 4 июня 1944. — № 87. — С. 4. — Примеч. авт.