В моей панельной шестнадцатиэтажке, сколько себя помню, всегда происходило что-то странное и неприятное. И я даже не говорю сейчас о подростках или шприцах обыкновенно водившихся на лестницах в девяностые и нулевые, хотя и про это тоже. Но давайте по порядку.
Это сейчас ушлые строители впендюривают современные суперкомфортные человейники с прекрасным видом на кладбища. А мой домик обошёл всех этих застройщиков на повороте и, видимо, предвидев моду, появился с шикарным видом на погост ещё в конце восьмидесятых. Справедливости ради, стоит сказать, что тогда первых жителей дома могильные кресты ещё не радовали. Это потом, в девяностые кладбище принялось бесконтрольно расширяться, поглощая темный пролесок. С этим местом вечно какая-то х-ня происходила.
Помню, в детстве, ещё когда совсем шкетом был, дед часто там выгуливал нашу овчарку – Марусю. Один раз дед вернулся с такой прогулки бледный и подавленный. Молчал весь вечер, что было совершенно не свойственно для моего старика. С собакой тоже было что-то странное, тогда она впервые укусила отца. Я хоть и совсем ещё карапузом был, но понял, что случилось чего-то. Марусю через два дня мать отвела куда-то и вернулась уже без собаки, а дед вскоре слег в больничку, благо быстро оклемался.
Вообще, если подумать, то в этом пролеске никогда ничего хорошего не было. Бомжи, наркоманы, жертвы мелкого криминала… Когда уже был постарше видел, как взрослые ребята со двора там кровь друг другу пускали. Тащемто, пожалуй, хорошо, что кладбище пришло. Так хоть спокойней стало.
В самом доме тоже проблем доставало. В подъезде всегда было тускло, грязно и воняло сыростью даже зимой. Стены вечно кто-то (а иногда и мы с пацанами) разрисовывал.
Когда был совсем мелкий, то дико боялся ездить на нашем старом лифте. А кому будет уютно в фанерной коробке, которую каждый этаж трясет как алкоголика в запое. И все это под аккомпанемент ржавых лифтовых тросов. В лифте всегда было тускло, а при потряхиваниях свет и вовсе мог пропадать на секунду или две. Я устраивал настоящие истерики, заставляя уставших родителей подниматься на наш двенадцатый этаж пешком. Это уже позже, я осознал, что лучше перетерпеть минутную тряску в лифте, чем тащиться по загаженной лестнице, где зачастую собирались веселые компашки. И хорошо, если это будут подростки, а не кто-то из соседей наркоманов…
Но ничего, мы жили, время шло, я взрослел. Когда мне было шесть, дедушка все же приставился и жили мы теперь втроем: я и родители. Но время было тяжелое, мои работали как не в себя, и постепенно воспитывать меня стала улица.
Когда мне исполнилось двенадцать, мы с пацанами уже сколотили свою банду и вполне уверенно, ощущали свою территорию – школу двор, в котором она находилась. Как вы понимаете, моя панелька к двору не относилась, поэтому по пути домой у меня всегда были вполне не иллюзорные шансы отхватить по пироги. В своем несчастье я был не одинок, в том же доме жил мой школьный друг Витька. Мы его называли черным – за цвет спортивного костюма, в котором тот ходил, кажется, круглый год. Меня, кстати, звали красным. Угадайте почему.
И вот мы, два дворовых пацана, чуть ли не каждый день, проделывали длинный тяжелый подъем на наш холм, к крепости, именуемой домом. Иногда нас все же ловили парни из соседних с нашей территорией дворов. Тогда мы дрались. Когда-то в шутку, иногда серьезно. Побеждали мы тоже не всегда. Часто мы просто драпали, не доводя дело до насилия.
Дружили мы с Витькой крепко, часто ходили в гости, благо жили рядом: его квартира была на четырнадцатом этаже. Но чаще, все же он спускался ко мне, чем я шёл до него, потому что содержала Витьку с сестрой одна мать. Ещё у моего друга был старший брат - Толик, который сначала забрился в армейку, а потом, после дембеля, бухал полгода, пока не загремел на зону, вполне закономерно. После этого, Толик кочевал из застенков домой с завидной регулярностью. Именно с очередным таким появлением этого мутного персонажа и связано загадочное исчезновение Витьки.
Дело случилось зимой, это я хорошо помню, потому что, когда в дверь забарабанил мой друг (он всегда так делал, потому что не дотягивался до звонка), я удивился тому, как легко он был одет. Мы договаривались пойти погулять, а он появился на пороге в домашних шортах, замызганной футболке и тапках. Но по-настоящему я удивился, когда услышал, что говорит мой закадычный друг. Захлёбываясь слезами, судорожно размахивая руками, в которых почему-то был молоток, Витька пытался рассказать о том, что на лестнице сверху, его брат пошел разбираться с кем-то. И ладно, если бы это было так, иногда такое случалось, но сейчас… Все, что мне ужалось разобрать из судорожной Витькиной речи, так это то, что это точно был не человек… «Большой! Волосатый!» – без устали повторял напуганный, заплаканный мальчик с молотком.
Недолго думая, я согласился помочь. Пока я бегал в чулан за своим орудием Витька уже успел вызвать лифт и нажать на последний этаж. Выбегая из квартиры меня попытался остановить отец, но я оказался проворнее, и он так и не успел остановить меня.
Дальше я помню все, как будто это было вчера (уж извините за этот штамп). Вот я бегу, с трудом удерживая тяжелый молоток, а скрипучий тросы лифта натягиваются, поднимая кабину с моим другом выше. Я пробегаю первый пролет, взлетаю на тринадцатый этаж, а лифт шумит где-то выше. Проношусь мимо черной цифры 14, с подкрашенным хвостиком у четверки, превращавшем цифру в схематичного чертика. Где-то внизу на лестницу выбегает рассерженный отец, но мне уже все равно, ведь я бегу помогать другу!
На пятнадцатом моё дыхание сбивается и я слышу, как этажом выше, открылись створки лифта. Стараюсь ускориться и только в пролете между двумя последними этажами слышу чье-то пыхтение, будто где-то сверху возится большая собака. Этот звук меня на секунду ввел в ступор.
- Ах ты паршивец! – закричал отец, пролетом ниже. – А-ну иди сюда!
Оцепенение мигом прошло, и я кинулся вверх по лестнице. После шестнадцатого этаже свет, как обычно пропал и я пробежал несколько ступеней в темноте, оступился и растянулся на полу. Через секунду где-то выше кто-то вскрикнул знакомым мальчишеским голосом, сверху что-то зашевелилось и чавкнуло, а по ступенькам запрыгал соседский молоток. Все это происходило буквально считанные секунды, но, кажется, растянулось на вечно. Время стало тянуться как жвачка по рублю. Именно тогда я и почувствовал странный, неприятный запах, железа и мокрой псины.
Из этого мутного состояния меня выдернул отец, одним рывком подняв с холодного бетона, а потом я почему-то разревелся и пришел в себя уже дома, когда мама отчаянно пыталась меня успокоить.
Закончилось все тем, что следующие два дня мне запретили выходить из квартиры. По подъезду шныряла милиция в каких-то несусветных масштабах, а под окнами постоянно дежурили бобики. Семья Витьки съехала и о них я слышал потом лишь однажды, когда кто-то из дворовых пацанов сказал, что Толик угодил в дурку. Что же случилось с самим Витькой я так и не узнал. Позже я приходил на то место, но ничего кроме бычков, разбитых бутылок и пары шприцов я там не увидел, так что даже догадок о судьбе друга детства у меня нет.
Но знаете, что меня напугало в той истории сильнее всего? Молоток, который я выронил, когда споткнулся. Я ведь о нем даже и не вспомнил, но буквально на следующий день после того, как я ходил на лестничный пролет, после шестнадцатого этажа, молоток лежал перед входной дверью. Весь в чем-то липком с кусками грязной черной шерсти на рукоятке. С тех пор я всегда выбирал старый трясущийся лифт, потому что ну его эту лестницу…