Видишь там, на горе, возвышается крест.
Под ним десяток солдат. Повиси-ка на нем.
А когда надоест, возвращайся назад, гулять по воде,
гулять по воде, гулять по воде со мной!
И. Кормильцев. «Прогулки по воде»
«Ведь это, говорю, что ж такое? Они в Тебя не верят, а Ты им вишь какие казармы взбодрил.
…все вы у Меня, Жилин, одинаковые — в поле брани убиенные. Это, Жилин, понимать надо, и не всякий это поймет.»
М. Булгаков. «Белая гвардия».
Пролог.
“In einem Wasser-Fort gab es noch Mitte August einige verschleppte Sowjetsoldaten… Ende August konnte ich … melden, dass …. sein gesamtes Hinterland befriedet sei.“ Это выдержки из донесения генерала от инфантерии Вальтера фон Унру, коменданта Города-над-Рекой. Он прибыл на новое место службы тридцатого июля сорок первого. Перевести можно так: «В одном из окруженных водой фортов в середине августа было взято в плен несколько советских солдат... В конце августа я мог... рапортовать, что… город и прилегающие территории были свободны». Ну, там дальше, что можно было, наконец, ходить по Городу без оружия. Вот так. Вермахт уже взял Смоленск, уже воюет под Киевом... Да, там еще про Крепость было. Что место это разрушенное и очень опасное – даже пулеметная стрельба ведется постоянно – в августе сорок первого… Другой немец, водитель, в середине июля писал домой о бомбардировщиках, бомбивших бессовестных русских, разгромивших перед этим в Крепости роту СС…
…Жуткая тишина подвалов. «Сосульки» расплавленных сводов. Осколки. Гильзы. Куски железа и битого кирпича... Тут не водят экскурсий. А надо бы. Здесь становится тревожно и жутко уже через пять минут. А ОНИ, задыхаясь от ненависти, от смрада разлагающихся трупов, от дыма – здесь долго не утихали пожары - продолжали удерживать свою позицию неделями. Они не знали, что давным-давно Крепость объявлена захваченной, что они просто не существуют ни для своих, ни для чужих... Не знали про горящие хаты Белоруссии, России, Украины. Не знали о своих товарищах, тысячами умиравших в концлагерях от побоев, голода и дизентерии... Они так и не узнали, что некоторые сволочи из будущих поколений даже объявят их «совковым быдлом». Они знали только, что надо драться за вот эти четыре квадратных километра битого кирпича. Здесь уместилось все - мать где-нибудь в Саратове или братишка с сестренкой в Калуге, тот домик у переезда, где живет девчонка с косичками. Друзья, с которыми бегали в самоволку, и которых разорвало на глазах в четыре утра тем утром. Раненые, умершие от потери крови или болевого шока. Дети, расстрелянные из пулемета MG-34, дети, умершие от жажды в подвале, дети, сожженные огнеметами. И те друзья, которые вот здесь, рядом, точно так же ждут, когда в прицеле появятся эти, потеющие от ужаса, в серо-зеленой форме. Они уже знали, что смерть совсем не похожа на то, что воспевали пролетарские поэты в стихах, что это больно, грязно и уродливо. Они даже знали, что никто про них не узнает. И все равно, они дрались. Артиллеристы? Пехотинцы? Связисты? Пограничники? Кто знает? Запись где-нибудь в архивах или стандартное извещение: «Пропал 22.06.41 без вести в районе...». Все, что осталось от них. Тогда, в том аду, каждый сам делал свой выбор. Кто-то брал белую тряпку и шел сдаваться – и упаси Господь нас осуждать кого-то. Не нам судить. А кто-то оставался. Они и сейчас там, в ИХ Крепости - они ее не сдали. Где-то в вечной темноте. В затопленных потернах или глухих отсеках подвалов. Там и сейчас лежат останки людей, подаривших нам жизнь… Только памятью – а чем еще можно их за это отблагодарить? Памятью, без ложного пафоса, казенных слов два раза в году. Каждый решает для себя – есть у него совесть, или нет. Если есть, придите каждый в свою Крепость, скажите, ИМ, неизвестным, что помните.
Ночь. Старинное здание из темно-красного кирпича. В каких-то окнах свет яркий, другие лишь слабо светятся. Открывается дверь. На высокое крыльцо выходит девушка в белом халате. Ей неспокойно – очень странная тишина вокруг. Даже вековые деревья, растущие вокруг старого здания, не шумят, как обычно, на ветру. У девушки серые глаза и маленький шрам над левой бровью. На голове косынка с красным крестом. Девушка, поразительно красивая, с изумлением смотрит на запад – там всходит солнце?!
Надежда.
Телефон. Боже, нет, ну я же хотела выключить звук! У меня выходной, в конце концов! Не буду брать. Замолчал. Через пять минут – снова.
- Да. Слушаю.
-Наденька, что с тобой?
- А что? - Голос у тебя какой-то…
- Мама, я сплю! У меня выходной!
- Ты нормально себя чувствуешь? Может, давай я договорюсь с Татьяной Сергеевной, пусть она тебя посмотрит?
- Мам, у меня все в порядке. У тебя что, чего звонишь в такую рань?
- Десять часов, вообще-то. Просто, хотела узнать, как дела.
- Замечательно…
Еще полчаса пришлось выслушивать состояние дел мамы, все о здоровье мамы, все о делах и здоровье ее мужа, ее знакомых (прям репортаж из хосписа!) плюс кучу советов касательно моего здоровья, а также настоящего и будущего. - Тебе двадцать пять, а ты не замужем! Что скажет – следуют имя и отчество очередной маминой знакомой. Что подумает – ну, ты должна ее помнить. Как позлорадствует имярек, у которой уже скоро будет второй внук. Через сорок минут, когда я уже окончательно проснулась, мамочка, наконец-то, вспомнила о своем голодном муже. Вернее, я спросила, приготовила ли она ему завтрак по очередной новомодной методике. Да, у меня все хорошо. Я работаю на трех работах, мне перманентно не хватает денег, у меня нет перспективы на замужество из-за постоянного цейтнота. И еще. Последний месяц меня мучают кошмары. Хотя... Нет, не кошмары – просто сны. Просто сны, которые... Которые что? Как это сказать? Сны с продолжением. Вначале это были какие-то туманные обрывистые картинки. Сейчас это уже даже и снами назвать трудно. Мне кажется, я живу там, в этих... видениях? Сижу на кухне. В пижаме. Пью кофе. Листаю толстенный «гламурный» журнал – мама оставила. «В настоящую минуту гламурная девушка…». В телевизоре – очередная звездулька учит меня жить. Да уж, капитализм в России – это повышение оплаты за электрификацию плюс дебилизация всей страны...
Началось все месяц назад. После Дня Рождения. Моего, естественно. Черно-белые сны. Даже не сны, обрывки. Какой-то городок. Не русский. Или нет? Вон же - православная церковь. Странно одетые люди. Много евреев – таких иногда показывают в репортажах из современного Израиля – в длиннополых сюртуках, в шляпах и с бородами. Одноэтажные домики, палисаднички, улицы, мощеные булыжником. Железная дорога рядом. Очень часто с шумом проезжают паровозы. Непривычные вагоны. Я, та, из сна, почему-то счастлива. Это связано с появлением в городке военных. Раньше были другие – в странных фуражках, таких, квадратных… Я перехожу железнодорожные рельсы. Идти уже недалеко. КПП. Протягиваю веселому конопатому солдатику с длинной винтовкой бумажку. - Проходи, красавица! Прямо, потом через мост, пройдешь между Палацем и Управлением, направо, через Шпитальные ворота, через мост – а там и Госпиталь. У меня хорошее настроение – наконец-то я нашла работу! Мама уже не будет плакать, считая гроши. Папа умер много лет назад, в тюрьме. Сегодняшний сон был уже цветным. Желтый песок на дорожках, блекло-зеленая форма солдатика, побеленные арки ворот и поребрики, желтые двухэтажные домики, красные кирпичные казармы. Темно-красные, как артериальная кровь.
Допиваю кофе. Плетусь в комнату – она же зал, она же холл. Достаю деревянную коробочку. Месяц назад, в мой День Рождения, мама вручила ее мне.
- Это от твоего отца. Он просил передать, когда тебе исполнится двадцать пять. - Спасибо, мама. Что это?
- Увидишь. Это он нашел, когда служил... Ну, неважно. Ты как раз родилась в тот день. Я давно хотела тебе отдать, да только недавно нашла, думала, потеряла. Порядок наводила, оно само в руки прыгнуло. Мистика какая-то...
Да уж, мистика. Именно с того дня и начались эти сны... Первый до сих пор стоит перед глазами.
Я и моя подруга Ядвига стоим около костела. Я православная, Ядвига католичка, но нам это нисколько не мешает. Тем более, что ее отец сгинул в том же лагере, что и мой. По трилинке улицы Унии Любельской едут танки, грузовики с солдатами, пушки. Около воеводской управы, на помосте, стоят генералы. Около нас останавливается танк со звездой на башне. Оттуда выскакивает офицер. Мы с подругой суем букеты георгинов, срезанных у нас в палисаднике, командиру-танкисту в кожаном пальто. Он в растерянности. Потом целует нас в щеки и радостно улыбается:
- Спасибо, девчонки. Эй, Сидоренко, принимай! – сует букеты куда-то в железное нутро танка. Две руки хватают букеты, скрываются, потом из люка высовывается улыбающийся солдатик. Ему лет двадцать, не больше. Подбегают еще какие-то девушки, вручают и ему цветы. Чумазое лицо расплывается в довольной улыбке... Интересно. Я же не знаю польского языка. Польского? Тогда на каком языке мы разговаривали с той Ядей? Так, что такое я сказала? «Już czas by wrócić do domu»? [Уже пора возвращаться домой (польск.)]
Беру телефон. «Мама». Вызов.
- Да?
-Мам, а у нас в роду поляки были?
- Нет. А почему ты спрашиваешь?
- Так, захотелось... По...
«Пока» сказать не успеваю. Выслушиваю лекцию о своем физическом и, главное, ментальном здоровье. И то и другое, естественно, вызывает у мамочки сильнейшие опасения. Еще полчаса вырваны из жизни. Выключаю телефоны. И мобильный и стационарный. Привожу себя в относительный порядок. Убираю квартиру. Смотрю в идеально пустой холодильник. Придется выходить. В серый, огромный и такой враждебный и равнодушный город…
Зеленые улицы. Редкие автомобили. Много телег и извозчиков. Много велосипедистов. Проходящие мимо друг друга люди приветствуют друг друга. На белорусском, польском, русском, еврейском языках, приподнимая шляпы и кепки. Лавочка. Покупаю продукты. Краснея, спрашиваю хозяина:
- Извините, пане [В белорусском языке существует т.н. «звательный падеж».] Анджею, можно, мы заплатим позже?
- Нема справы, красавица! Как только, так и заплатите. Навет не буду гэтыя гроши записывать. Ты ведь знайшла собе праце?
- Да. - Ну, видзишь, вшистко ест добже. Жыче поспеху, паненко!
- Спасибо, пане Анджею. До свидания!
- До видзення, пенькна паненко! [3 Нет вопросов, красавица! …Даже не буду эти копейки записывать. Ты ведь нашла себе работу? Ну, видишь, все хорошо. Желаю удачи, барышня! До свидания, красавица! (иск. польск., бел.)]
Супермаркет. Толпы замученных уставших людей. Злых и равнодушных. В моих мроях ( стоп, а это слово откуда?!) люди гораздо добрее. И, главное, ярче. Ну да ладно, попробую поменьше думать о снах. И тут же ловлю себя на мысли, что там мне лучше. Ух, зашибись! Здравствуй, Канатчикова Дача! Все, что тут у нас? Овощи? Замечательно. Дальше. Йогурты? Прекрасно. Мяса бы еще какого. Ага, вот и оно. Стейки. Замечательно. Фиг с ними, деньгами, все равно их вечно нет. Минералка. Все, хватит. Заплатить и быстрей отсюда… Кидаю продукты в холодильник и думаю, долго ли еще выдержу? Хотела сбежать от своих мыслей к людям – а там… Равнодушие и отстраненность. Намного острее воспринимаемые в толпе, чем в моей одинокой квартире. Ничего, завтра на дежурство. А там. Там Ванечка. Больной семи лет от роду. Поступил ко мне в отделение с ожогами второй степени. Отец уже сидел в машине, а мать с Иваном только подходили. Водитель завел двигатель - и машина взорвалась. Мать погибла. Ванечка выжил и стал нашим общим любимцем. Я уже устала выговаривать сестрам и нянечкам за конфеты и шоколадки, которые они ему таскают втихаря. Ванька очень обаятельный и совсем не заносчивый. Очень дружелюбный. Несмотря на положение покойных родителей – очень и очень высокое. Меня он любит, по- настоящему любит. Наверное, сильнее, чем свою мать. Видно, он чувствует во мне тоже одиночество, что и я в нем.
- Доброе утро, Иван!
- Здравствуйте, тетя Надя! А у меня ножки болят! Так болят, так болят!
- Ванечка, ты обманываешь? Понурив голову, смотрит исподлобья: - Да… Присаживаюсь рядом.
- А зачем, милый? Хватает меня за шею, прижимается и плачет.
- Я не хочу с той тетей. Она... Она плохая, она злая.
Тетя – социальный работник. Долго реву в ординаторской. Господи, как бы я хотела такого сына! Подхожу к умывальнику, споласкиваю лицо и иду к заведующей.
- Добрый вечер.
- Здравствуй, Наденька.
- Мы Ивана можем еще задержать? Я хочу оформить опекунство. Внимательно смотрит на меня.
- Да. Можем…
- Алло, мам? Нужна помощь, - описываю ситуацию.
- Ты что, с ума сошла?!
- Так, мам, или ты помогаешь, или нет. Ну, что?
Мамуля вынуждена согласиться. На то есть причина. Мне было четырнадцать. Мать с отчимом были на какой-то, как сейчас говорят, тусовке. У меня болел живот. Я позвонила по оставленному телефону. Очень долго никто не брал трубку. Потом очень долго искали мамулю. Я получила совет найти в аптечке анальгин, не дурить голову и ложиться спать. Это был аппендицит, потом перитонит. И у меня никогда уже не будет детей…
Добираюсь домой к девяти вечера. Ничего, еще неделя этого кошмара и уйду в отпуск. Сразу с трех работ. Неужели?!
… Прохожу мимо кованой решетки. Подхожу к старому кирпичному зданию – двести лет назад здесь был монастырь.
- Скажите, товарищ…
Товарищ перестает косить и оборачивается. Это молодой солдатик. Смотрит на меня, открыв рот.
- Как найти начальника госпиталя?
- А вон в ту дверь, там спросите.
Иду к «той двери» и физически чувствую взгляд солдата. Оборачиваюсь, взявшись за ручку двери. Точно, бросил косить и смотрит. Улыбаюсь ему, машу рукой и вхожу в прохладный коридор...
- Так, девушка, Вы нам подходите. Научитесь, думаю, быстро. Крови не боитесь? - Нет, вроде.
- Ладно, выясним. Ну что же, оформляйтесь и с понедельника приступайте.
- Спасибо. До свидания, товарищ... товарищ...
- Товарищ военврач второго ранга. Пожалуйста, красавица. Удачи.
Сегодня первый день дежурю самостоятельно. Уже два часа ночи. Дежурный врач спит. Слышу топот в коридоре. К посту подходят два пограничника. Сержант и рядовой. Рядовой держится за предплечье, между пальцев кровь. - В процедурный, быстро. Товарищ сержант, подождите здесь!
- Есть подождать!
Усаживаю рядового на стул.
- Уберите руку. Расстегиваю пуговицы и закатываю рукав. Резаная рана. Обрабатываю, перевязываю. И исподтишка рассматриваю солдата. Высокий, худощавый. Мускулистые руки.
- Вас как зовут, девушка?
- Надя. Не отвлекайте меня, пожалуйста. Стараюсь изобразить строгость. Ох, как же он мне понравился, этот пограничник! Сразу, с первого взгляда!
- А меня Сергей. Я из Ростова. На Дону который. А вы, барышня, откуда?
- Отставить разговоры! – не выдерживаю и фыркаю, - местная я. Где это тебя так, Сергей из Ростова, который на Дону?
- Картошку чистил.
- Ну да, конечно. Не ври. Ты морковку чистил. На наш громкий смех в кабинет влетает сержант.
- А, смеетесь...
- Товарищ сержант, откуда это? Мне записать надо.
- Ранение при задержании контрабандиста. Хотя… - сержант достает нож.- Немецкий. Значит, при задержании предположительно шпиона.
- У нас место есть в стационаре, до утра мы вашего героя оставим. Там посмотрим. Хорошо?
- Ладно. Я пошел. Давай, Серый, держись.
Веду раненого в палату. Появляется врач. Выясняет, в чем дело. Посылает меня за нянечкой. Пока нахожу нянечку, пока все записываю, уже почти утро. Заглядываю в палату. Сергей сидит у открытого окна и курит.
- Больной! Прекратите курить! Пограничник выкидывает окурок, спрыгивает с подоконника и виновато смотрит на меня.
- Быстро в койку!
- Надя, а вот это, - он смотрит на мою бровь, - откуда? Машинально трогаю шрам.
- Что, уродливо? Очень?
- Да ты что?! Просто... Просто шрам у девушки… это как-то…
- Это когда папу моего жандармы арестовывали, я маленькая еще была… Кто-то выстрелил и щепка от кроватки откололась. Вот.
- А твой отец, он кто? - Работал на железной дороге, был коммунистом. Погиб в Березе, в лагере для политических…
- Извини.
- Да ладно, что уж там... Все. Давай, отдыхай. Утром загляну…