Давно ли это было, недавно ли, не знаю, не ведаю. Жили-поживали в одной стране муж и жена — Матвей и Евлампия. Жили они счастливо, в любви и согласии. Трудились от зари до заката, землю свою любили, детей растили, о внуках мечтали, горя-кручины не знали. Старшая их дочь Екатерина, девица рассудительная, благонравная и работящая, была и лицом недурна, и характером покладиста. Рукодельницей слыла знатной: равных ей в этом занятии ищи — не сыщешь. А уж пела-то как: соловьи заслушивались!
А про сыночка Кирюшеньку и говорить нечего: так все его любили, что и словами передать трудно. Да и как было его не любить? Чистые голубые глазёнки, широко распахнутые миру, людям и солнцу, взирали на всех ласково и весело; шелковые золотистые кудри напоминали родные пшеничные поля, а весь вид его выражал восторг, интерес, удивление. Смышлён не по годам был Кирюша, любознателен и приветлив. Всяк, взглянув на него, даже против воли своей улыбался — так светел и радостен был младенец.
Конечно же, Матвей и Евлампия надеялись, что сын будет им надёжной опорой в старости, честным продолжателем рода и добрым гражданином своего Отечества; что не посрамит имя отца и седины матери позором не запятнает.
Да так уж водится в жизни, что счастье с горем рука об руку ходят и не всё по нашей воле, по хотению нашему случается. Приключилась однажды беда лютая — лютее и не придумаешь, и подкралась она, откуда её не ждали. Налетел чёрный вихрь злобный на землю их, подхватил сыночка Кирюшеньку и умчал в землю чужую-неведомую.
Пусто стало в доме, тоскливо — словно солнце ясное погасло, словно звёзды все разом спали с небес.
Затужили Матвей с Евлампией, закручинились. Не пьют, не едят, глаз ночами не смыкают. Да только горюй не горюй — беде этим не поможешь. Взял однажды Матвей котомку, сложил в неё нехитрые свои пожитки. Поклонился домашним, на иконы перекрестился да и отправился в путь-дорогу — сына искать. Думал: скоро вернётся, да загад не бывает богат. Год-другой проходит, а ни Матвея, ни весточки от него нет как нет.
Поначалу Евлампия ожиданием жила, от окна не отходила, а потом так затужила-закручинилась, что с горя в камень бел-горюч обратилась.
Осталась Катерина при живых родителях круглой сиротой, и что делать ей, ума не приложит. Да не оставил Господь бедняжку без помощи. Попросилась как-то на ночлег почтенная дама со свитой. Девушка их приняла, поделилась скромным своим ужином, мягкие постели приготовила. Наутро чуть свет поднялась, чтобы в путь проводить да накормить перед дорогой.
Не скрылось от глаз знатной гостьи несчастье, постигшее хозяев. С состраданием глянув на Катерину, она промолвила:
— Не горюй, девочка, как бы трудно тебе ни пришлось. Много испытаний выпадет на твою долю, но, верю, ты их достойно выдержишь. Главное, не отчаивайся и верь, что все твои слёзы станут залогом неоскудевающего сокровища.
С каждым словом необычной гостьи к девушке возвращались силы, давно покинувшие её, и невозможное казалось возможным. Непривычные слуху речи незнакомки, благородный её облик и мудрость, сквозившая во всём, поразили Катерину.
— Да кто вы? — удивлённо спросила она. — Я вас никогда не видела, но мне кажется, будто знаю вас с детства.
— Ты тоже, девочка, успела полюбиться мне, как дочь родная. Меня зовут Елена. Когда-то давно по лживому навету злой мачехи меня, изгнав на чужбину, заточили в темнице, а сына Алёшеньку отдали на воспитание сестре. И вот недавно, когда мачеха умерла, правда открылась. Мне вернули имение, отцовское наследство, а главное, доброе имя и возможность возвратиться домой…
Судьба Елены глубоко потрясла девушку, и слёзы сострадания потекли из её глаз.
— Расскажите, как это случилось, — попросила она.
— Нет, не могу. История моя долгая, и когда-нибудь ты её услышишь, но сейчас я спешу увидеть сына. Поговорим лучше о тебе. Только ты можешь вернуть свою мать к жизни.
У Катерины аж дух от счастья перехватило.
— Неужели это возможно? — с надеждой воскликнула девушка.
— Не скрою: это трудно, почти непосильно, но нет ничего невозможного для любви.
— Говорите, что нужно делать! — решительно попросила Екатерина.
— Твою мать воскресят лишь твои слёзы, и их должно быть очень много. Но знай: каждая пролитая тобой слезинка будет ранить тебя так больно, словно это острый шип. Однако никто не должен знать о твоих страданиях — иначе всё напрасно.
— Я постараюсь, — тихо молвила Екатерина.
— Возьми на память эту шкатулку. Она тебе в своё время пригодится.
Глянула девушка на подарок и аж зарделась от радости — столько красоты и изящества было в этой вещице. Видно, добрые руки мастерили её.
— Нравится… — перехватив её взгляд, полу-утвердительно-полувопросительно произнесла дама. — Ну, и хорошо.
Она откинула крышку: обтянутая изнутри аксамитом[1], шкатулка, таинственно мерцая золотом, играя алыми отсветами, притягивала к себе взор. Такого великолепия Катюша не видела никогда в жизни.
— Красота какая! — выдохнула она.
— Твоя жизнь когда-нибудь станет такой же красивой, — уверенно пообещала Елена. — Помни это. Только, чур, одно условие: не открывай шкатулку до моего возвращения.
— Так вы вернётесь? — обрадовалась Екатерина.
— Непременно вернусь.
Катюша так возликовала, что дама невольно улыбнулась.
— А блины твои знатные были — никогда таких вкусных не едала, — таинственно улыбнувшись, добавила Елена.
Распрощались они тепло, поблагодарили друг друга, и осталась Екатерина нести свой трудный подвиг любви.
Дни текли за днями, и казались они годами, ибо только счастье пролетает быстро, а горе ползёт улиткой. Не отходит Катюша от матери, глаз с неё не спускает, надеясь, что вот-вот случится чудо. Нет, не происходит никакого чуда, и перемен никаких тоже нет.
Когда боль становилась невыносимой, подходила девушка к шкатулке, гладила её, и, казалось, оставляла в ней часть своих страданий. Сколько раз ей хотелось открыть драгоценный подарок и ещё раз глянуть на дивный узор, но, вспоминая наказ Елены, Катюша поспешно отходила прочь.
Одно удивляло девушку в бесконечной череде будней: каждое утро, не успевала она глаз открыть, на столе дымились свежие, с пылу-жару блины. Ни разу не пришлось ей голодать.
Оставим, однако, на время нашу героиню и поспешим вслед за таинственной гостьей, которая уже подъезжала к своему имению, волнуясь в предвкушении предстоящей встречи.
Вот и знакомый лесок, где во времена безмятежного детства, когда были живы родители, гуляла Елена с подругами. Вот милая сердцу церквушка, где открывала она бесхитростные тайны своего сердца седенькому, ласковому батюшке. Вот… Внезапно экипаж остановился.
— Что случилось, Савелий? — обратилась Елена к кучеру.
Возница растерянно указал на бродягу, лежавшего посреди дороги. Вид его был жалок и несчастен: добротная некогда одежда истрепалась в клочья; избитые в кровь ноги забыли, что такое обувь; потрескавшиеся губы не раз страдали от жажды, а спутанных волос давно не касался гребень. Похоже, не первый год был странник в пути и немало горя хлебнул за это время.
— Кладите его в экипаж! — распорядилась Елена. — Да поаккуратнее…
Остаток пути проехали быстро. Едва показались знакомые ворота, сердце Елены забилось, словно встревоженная охотником птица. Заслышав стук колёс, весь дом выбежал встречать госпожу и хозяйку.
Когда умолкли первые удивлённые возгласы; когда высохли первые слёзы радости; когда Елена поведала о своих злоключения и выслушала слова сочувствия; когда самые чувствительные обиды развеялись, словно пар, а дружеские поцелуи скрепили примирение, все принялись хлопотать вокруг подобранного бродяги. Его поместили в светлой, просторной комнате, выходящей окнами в сад, и стали откармливать-отпаивать, врачевать и приводить в порядок.
Постепенно жизнь в доме возвращалась в привычное русло, нарушенное внезапным приездом, но каждый день открывал всё новые и новые подробности, обличавшие коварство мачехи, которая вероломно сломала многие судьбы.
Много лет обманывала она людей, притворяясь благочестивой и добропорядочной, но в последние годы жизни, понимая, что приближается неминуемый час расплаты за все дела, сбросила маску лицемерия, обнажив свою чёрную душу. Жертвы её бессердечия взывали к небу, но мачеху их стоны и страдания лишь ожесточали. Бросив дерзкий вызов Богу, она сделала своими союзниками злые стихии, поставив их себе на службу.
Наконец Елене открыли ужасающую тайну: в глубинах подземелья заточены узники, похищенные ураганами и смерчами. Всей душой сострадая несчастным, она тотчас поспешила выпустить их на волю.
Не надо рассказывать, как благодарили свою освободительницу пленники, не чаявшие уже спасения; как со слезами радости взирали на ясное небо и яркое солнце; как с наслаждением вдыхали позабытые ароматы цветов и ликовали, заслышав щебетание птиц. Жизнь вновь обрела для них ароматы, звуки и краски.
Не прошло и часа, как невольники поспешили домой, к своим родным и близким, и только один мальчик не знал, куда ему идти. Он растерянно тёр маленькими ладошками свои ясные голубые глазёнки, пытаясь остановить невольные слёзы, а Елена ласково гладила его шелковые золотистые кудри, пытаясь утешить и успокоить.
— Хочешь, я стану твоей мамой? — спрашивала она, но малыш лишь отрицательно мотал головой и звал родителей.
— Не плачь, — просила женщина, — мы обязательно найдём твоих папу и маму, а ты до тех пор поживёшь в моём доме. Тебе здесь понравится, уверяю тебя…
Постепенно ей удалось уговорить мальчика, и он, успокоенный, начал даже улыбаться, светло и лучезарно, а к вечеру совсем освоился и весело бегал по комнате.
Прошло несколько дней. Подобранный недалеко от имения бродяга, окончательно окрепнув и набравшись сил, стал собираться в путь.
— Поживите у нас ещё немного, — предложила Елена. — Вы пока не совсем здоровы, и вам не мешает немного подлечиться.
— Я сердечно благодарю вас за гостеприимство и ваше доброе, великодушное сердце, но меня ждут неотложные дела. Я и так задержался у вас дольше положенного…
Не успел гость договорить, как в комнату вбежал мальчик. На мгновение он удивлённо застыл у порога, а затем с радостным криком: «Папочка! Папочка! Я знал, что ты найдёшь меня!» — бросился на шею бродяге.
Елена счастливо улыбалась, наблюдая встречу сына с отцом.
— Ваши неотложные дела по-прежнему ждут вас? — спросила она, проницательно поглядывая на бродягу.
— Кажется, самое главное свершилось, — не помня себя от радости, ответил Матвей (а это, конечно же, был он), — но тем скорее нужно спешить домой.
— Ну что ж, в таком случае я отвезу вас.
— Мне не хотелось бы вас утруждать. Вы и так слишком много сделали для меня…
— Подумайте о ребёнке, — строго произнесла Елена. — Путь домой не близок и утомителен, а мальчик и так слишком много пережил.
— Правда ваша, — согласился гость, — но я так долго блуждал по путям и перепутьям, что, боюсь, не смогу правильно указать дорогу.
— Этого и не требуется, — улыбаясь ответила Елена. — Кучер сам довезёт нас. Но я никуда не отпущу вас, пока вы не отобедаете.
Пока запрягали экипаж, накрыли на стол. Алексей, недавно обретя мать, никак не мог поверить своему счастью и поэтому ни на шаг не отходил от Елены, следуя за ней повсюду. Вот и теперь он сидел рядом с ней, стараясь предупредить каждое её желание.
— Сынок, — обратилась к нему Елена. — Не хотел бы ты составить нам компанию? Я так долго была в разлуке с тобой, что теперь не хочу расставаться ни на минуту.
Алексей, конечно же, с радостью согласился: он тоже боялся ещё раз потерять мать.
Сборы были недолгими, и наконец все тронулись в путь, который занял несколько дней. Когда многолюдное общество подъехало к дому Матвея, он удивился:
— Не может этого быть! Я много лет блуждал по свету, а на обратную дорогу и недели не ушло!
— Не забывайте, что вы бродили окольными путями, — засмеялась Елена.
— И то верно, — сконфуженно ответил Матвей.
— Мама-мама! — бросился Кирюша к Евлампии и испуганно замер, увидев каменное изваяние.
— Подойди, не бойся! — ободрила его Елена. — Возьми её за руку.
Мальчик послушно дотронулся до материнской ладони. И тут случилось невероятное: каменная оболочка раскололась, словно треснувшая яичная скорлупа, и, распавшись надвое, рухнула на пол. Евлампия, ничуть не удивляясь происходящему, молча обняла сына, словно вчера с ним рассталась.
Катюша счастливо смеялась, но по щекам её непрестанно струились слёзы. Состояние девушки не утаилось от наблюдательного взора Елены.
— О чём ты плачешь, девочка моя? — спросила дама, нежно обняв Екатерину за плечи.
— Моя любовь к матери оказалась столь ничтожна, что я не смогла её оживить, сколько ни старалась. Мне так от этого горько! — ответила девушка, заливаясь непритворными слезами.
— Глупышка, — ласково промолвила женщина. — Да разве камень распался бы от слабого детского прикосновения? Ты совершила невозможное, превратив сердцевину гранитной глыбы в живую душу. Хрупкая каменная оболочка лишь до поры до времени защищала её неокрепшее сердце от ненужных потрясений.
Разговаривая так, Елена тем временем, пряча добрую усмешку, поглядывала на сына, который не сводил глаз с Катерины с тех самых пор, как переступил порог её дома.
— Ну что, Алёша, пора нам в обратный путь собираться… — обратилась мудрая дама к юноше, с интересом наблюдая за его реакцией.
Он растерянно стоял у порога, не двигаясь с места.
— Останьтесь, если можно, — зардевшись, будто маков цвет, предложила Екатерина. — Перекусите с дороги…
Алёша с благодарностью взглянул на девушку, и взор его был красноречивее всяких слов.
— Не кажется ли вам, любезный Матвей, — смеясь, промолвила Елена, — что скоро свадьбу играть придётся?
— Что вы, что вы! — замахал руками Матвей. — Не ровня моя Катя вашему Алёше. Да и приданого за ней никакого нет…
— Как это нет приданого? — нарочито грозно возразила Елена. — Катюша, девочка, открой-ка шкатулку… Посмотрим, сколько ты богатства припасла.
— Я не заглядывала в шкатулку! Честное слово! — оправдывалась девушка, не понимая, о каком богатстве идёт речь. Но как же велико было её удивление, когда Елена откинула резную крышку! Шкатулка была доверху наполнена драгоценными камнями.
— А вы говорили: никакого приданого, — обратилась дама к Матвею. — Да здесь целое состояние! Получается, что это мы с сыном вам не ровня.
Матвей только руками изумлённо развёл.
— Что это? Как это? Откуда? — растерянно бормотала Екатерина, оглядываясь по сторонам.
— Это твои нетленные сокровища, милая девочка! — растроганно пояснила Елена. — Когда ты плакала в одиночестве, каждая слезинка превращалась в жемчужину. Когда невидимые шипы пронзали твоё нежное тело, каждый из них расцветал хрустальным цветком. Твоя сердечная боль рождала рубины, а жалость к матери — бриллианты. Твоя тревога за брата ложилась в шкатулку яхонтами, а честность — алмазами. Про твой молчаливый подвиг может поведать этот гранат. Твоё терпение вознаграждалось сапфиром, а скромность венчалась изумрудами. Плодом твоего гостеприимства стали топазы, а результатом бескорыстия — аметисты. Такому богатому приданому позавидует любая невеста, но не каждая осмелится заслужить его.
Непосвящённым слова Елены казались немного странными, и лишь Катерине был открыт сокровенный их смысл.
[1] Аксамит (от греч. hexamitos — из шести нитей) — старинная драгоценная и нарядная ткань ручной работы из шёлковых, золочёных и серебряных нитей, разновидность узорного бархата или парчи. В старину считался лучшим сортом ткани, подобающей царским особам. — Примеч. авт.