В 2007 году, городское литературное объединение «Водолей», при центре развития литературного творчества, стало свидетелем моего бенефиса, за что я все эти годы храню свою благодарность всем участникам, зрителям и Татьяне Ленцовне Шайбулатовой за организацию и доверие. Тогда из уст водолейцев прозвучало несколько моих рассказов, а Наталья Фомина привела отряд из мальчишек, и они разыграли настоящий спектакль! Все были приятно удивлены!
А вспомнил я об этом по маленькой миленькой причине, что эти рассказы в этом году получили дипломчик на четвёртом литературном конкурсе им. поэта С.Н. Сергеева-Ценского "ПРЕОБРАЖЕНИЕ РОССИИ" в городе Тамбов.
Вы понимаете – это приятная новость. И я спешу эту приятность разделить со всеми вами! И с водолейцами, и с читателями, и с друзьями.
А стихи Сергея Николаевича хороши, советую почитать, например:
Неудача
Ничего… Не всё ж одни удачи…
Слишком жизнь тогда легка была бы;
Не к лицу нам жалобы да плачи:
Не настолько мы с тобою слабы!
Погрустим слегка да перестанем.
Жить так жить… Печалиться успеем.
Подтянувшись, соколами глянем
Да работу новую затеем!
Вот так и мой поэт, не взирая на перипетии жизни пишет себе, пописывает. Чего и всем желаю.
А.П., 2024, Тюмень
Вот, собственно, эти рассказы.
Арбуз
В то славное лето, я впервые узнал, что моя мама женщина. Нет, конечно, у меня не было сомнений в том, что она может быть не женщиной, скорее, что она может быть не тётей, но что она женщина и, что это много значит, я узнал в то лето впервые.
Я ещё совсем мелкий. На мне полушерстяные, после стирки колючие, шортики в обтяжку. Синие или коричневые, в зависимости от того, какие шорты я оболью супом во время обеда. Меня любят, мне оказывают внимание, сажают за стол рядом с мамой, подают самое вкусное и лакомое. Я весел, счастлив и спокоен.
Моя мама – женщина! Вот как пришло это знание. Оно не само собой пришло, мне на него указали.
Славное мирное время. Город-герой Волгоград. Лето. Жара. Дома приятная прохлада. Большая кухня. Круглый стол. Конечно на кухне бабушка, бабушка Оля. К вечеру или к обеду собиралась вся семья. Садились за круглый стол на кухне, бабушка подавала свежеприготовленный ужин. После играли в карты или, даже, в коробок. Но перед тем, на столе обязательно появлялся огромный арбуз с бахчи!
В тот день арбуз принёс на стол дядя Боря. Арбуз был здоровенный и полосатый. За столом сидели мама, папа, бабушка и я, мы все кричали «Ух!» Наконец, нож вонзили в его зелёное тело, арбуз затрещал и, в мгновение ока, разломился на две части, представ перед нами двумя красными половинами с черными косточками. И все кричали «Ах!» Все знают, что в арбузе, самое привлекательное, это середина, то есть, сердцевина. Она без косточек! Так из одной половины, над её алым полем, торчала сахарная пресловутая серединка. Дядя Боря, видя всеобщее к ней внимание, срезал её и поднял на кончике ножа, с криком: «Кому самый аппетитный кусок?!» «Мне!» - закричал я. Я точно знал, что мне, потому что я самый маленький и любимый. Я даже руки протянул. Но Дядя Боря, сказал, глядя сверху, сказал, как отрезал, «Нет». Я сидел, открыв рот, и сначала ничего не понимал. Он сказал: «Нет, самый вкусный и лучший кусок предназначается самой красивой за столом женщине!» И передал его маме.
Мама, конечно, пыталась мне отдать эту серёдку, но дядя Боря настаивал, что лучший кусок – женщине. Так мама его и съела.
Но что-то новое, огромное и величественное вошло в тот миг в мои мозги. Я молчал и смотрел на дядю Борю с восхищением.
Кажется, мне позже дали вторую часть от середины, но она уже не имела такого значения и, даже, вероятно, уже задевала рождающееся понятие мужчины.
Красный флаг
Страшное это дело – революция! Как она может завлекать! Особенно молодые и пустые головы, или головы мечтательных натур. Вот так я начинаю, издалека.
Лет семь мне было, когда в канун очередного праздника 7-го ноября, мне подарили палку с красным флагом. Вот это счастье небывалое! Красная палка и красный флаг – это не то, что надувные детские шарики. Впереди была демонстрация. Замечательное мероприятие. Огромная толпа народу течёт по проспекту. Взрослые и дети, кто с шариками, кто с флажками. Некоторые, на машинах, украшенных планшетами и плакатами с надписью типа: 7 ноября – красный день календаря. Все чему-то искренне радуются. Радовался и я. Ещё бы: у меня в этот раз был флаг! Когда проходили мимо трибуны, я махал своим флагом и орал ура! Я был героем, настоящим, готовым ринуться в бой в этот самый момент. Ведь у меня был флаг.
Дома азарт не утихал. Я представлял, как буду биться с бандитами и врагами. И мой флаг уже превратился в мощное оружие. Им я бил врагов. Надувая щеки, выпуская воздух изо рта вместе со слюнями, я бил и бил врагов отечества. Их, в свою очередь, олицетворяла мои одеяло и подушка на раскладушке. Я махал и махал флагом, черенок возносился вверх, падал вниз. Вверх, вниз! Полетели перья! Вверх, вниз! Полетели осколки от люстры! Вверх, вниз! Опять перья! Вверх, вниз! Ещё осколки! Они летели и летели. Силы мои не кончались, пока меня не остановили, взяли, буквально, за руку.
Кажется, не лупили. Вероятно, мой боевой настрой был неподдельным! Революционным!
В такие дни можно всё!
Люстру потом добили. Отец поднимал меня на руках и бил головой об неё. «Эх, сын!» Бац! И плафона нет. «Эх, сын!» Бац! И ещё одного плафона нет.
Войнушка
Когда я учился в начальной школе, меня отправляли в пионерский лагерь на лето. Жизнь в лагере была наполнена различными мероприятиями воспитателей и руководителей, а также нашими развлечениями и играми, среди которых любимая всеми была – «войнушка».
О том, что готовится массовая «войнушка» – всем отрядом, я узнал после того, как мальчишки уже разделились на наших и немцев. Я изъявил желание играть. Так как наших было больше - мне выпало играть за немцев. «За немцев, так немцев» – подумал я и принялся готовить форму, как и другие «немцы». Мы вырезали из бумаги петлицы, погоны и раскрашивали на них кресты синими ручками. Все готовились к бою. «Наши» держались стороной и больше прятались; а мы – «немцы» - все на виду; раскрашенные, в бумажных петлицах, расхаживали петухами. Но, что-то было мне тревожно, в голове крутилось: «Во фрицы подался». Что-то меня тяготило и не давало покоя, что – я не знал. В конце концов, я не выдержал и тайно наладил связь с нашими. После разных проверок - вдруг я шпион – и получения от меня разведывательных данных, мне назначили место встречи. Завязали глаза и долго вели по лесу в штаб русских. В штабе передо мной стоял командир и задавал главный вопрос: «Почему я был «немцем», а теперь иду к «нашим»?» «Потому что…», - я был растерян. А почему собственно? «Потому что я русский, а немцы враги. И попал я к ним случайно, так получилось; рядом был. Я не хотел! Я – русский, наш!»
Мне поверили. Петлицы и погоны были сняты и уничтожены. Из куска коры я сделал новый пистолет, наш, русский.
В лесу наш отряд принял бой. Мы во всё горло кричали «Ура» и, сломя голову, бежали на врага.
Я в том бою был убит - шишка попала в голову.
Я погиб за Родину.
Я погиб за Родину с чистой совестью.
Тревоги мои растворились. На душе моей было легко и спокойно.
Почему я плакал, когда умерла бабушка
Когда умерла бабушка, я слышал, как тётя Галя говорила маме, что Андрюша – это я, совсем не плакал.
Бабушка умерла ночью, под утро. Я узнал об этом последним, от мамы: она меня разбудила. В комнатах был включен свет. Мне показалось, что света было больше обычного. Мама сообщила: «Бабушка умерла, вставай». И это слово «умерла» было обычным словом, которое несёт информацию и всё. Я знал, что при таком слове должно что-то происходить: оно, как снег на голову, как гром среди ясного неба, оно факт, вводящий в шок, рождающий в тебе ужас, жалость и нарастающую, нестерпимую боль… Но ничего не происходило. Я спокойно ходил между бегающими взад и вперёд взрослыми. Они волновались, всхлипывали, задавали друг другу вопросы, да, и бегали как-то тихо. Какие-то поручения давали и мне. Я шёл их выполнять с гораздо большей уверенностью в себе, которая в обычной обстановке таковой могла бы и не быть: и горе делится мужеством.
После из-за спин, рук и ног я неназойливо наблюдал, как бабушку вынесли из её комнаты и обмыли. Она была совсем маленькая, беззащитная и вовсе не та большая и тёплая уверенная бабушка, которая всегда рада тебя приголубить и согреть; она казалась какой-то напуганной девочкой, попавшей в руки строгого дядьки…
Приходила соседка тётя Нюра и у гроба читала отходные молитвы. Такое я видел в первый раз. Весь дом в это время прятался на кухне. Нам было жутко и страшно.
До кладбища шли пешком. Мне было поручено идти впереди и нести красную подушечку с медалями и фотографию. Передо мной проплывали дома, из которых выходили незнакомые бабушки и дедушки, всматривались в фотографию, охали, прикрывали рты ладонью, покачивали головами и спрашивали у меня подтверждения: «Это Женя, да? Какое горе…». «Да, это Женя, моя бабушка». Казалось, все-все её знают.
Впереди то и дело пробегал друг дяди Славы, фотограф дядя Вадик. Он снимал и снимал, не взирая на элементарные правила фотографии, даже когда солнце било ему в объектив. Фотографировать я уже умел, но верил: раз он профи, то знает, что делает.
Поминали дома. Людей было много. Они много ели и много пили. Некоторые уходили, но взамен им появлялись новые. Эта процедура поминок была необходима, я об этом слышал, но она показалась мне делом обременительным.
Да, я действительно не плакал, когда умерла бабушка, ни тогда, ни потом. Когда я был маленьким, почти каждое лето меня привозили гостить к ней. Я считал её бабушкой номер один, я её любил и был к ней привязан. В то лето я тоже был с ней. Она болела. Если раньше я знал, что у неё болят только ноги, то в то лето она почти всегда лежала и на что-нибудь жаловалась. Я не отказывал ей ни в чём: я гонял за мазью и бинтами в аптеку, я делал ей перевязки и компрессы с камфорным спиртом на пятки, носил еду. Однажды вечером мы остались с ней одни. Бабушка совсем расстоналась: пятки ломило, и нужны были компрессы, но спирт кончился. Я облетел на велосипеде все открытые к тому часу аптеки. Спирта камфорного не было. Надо было что-то делать. Бабушка уже не смотрела на меня, а только закрывала глаза и просила меня о помощи. И я ей помог. Это была чудовищная ложь. Но я никогда не обманывал бабушку. Я не обманул её и в этот раз. Я набрал в пузырьки из-под спирта дождевой воды из бочки, что стояла у дома, и сделал компрессы. Я сказал бабушке, что все-таки нашёл лекарство. Компрессы помогли. Боль отступила.
Потом она сделалась совсем плохой, и в одно утро её не стало. Я не плакал. Вероятно, что мои слёзы остались в той дождевой воде.