Каждое утро я прихожу на площадь. Эта привычка вбивалась в нас с детства: если ты не займёшь очередь, то завтрашнего дня для тебя просто не нет. Очередь растягивалась, как вечный караван, и двигалась медленно, но неуклонно, к маленькому окошку в здании ратуши.
Я стоял среди остальных и терпеливо дожидался своей очереди. Люди вокруг зябко кутаются в пальто, перешёптываются, переглядываются. Кто-то выглядел счастливым — вероятно, у них был хороший завтрашний день. Другие нервно мяли в руках свои билеты, будто они могли изменить их судьбу.
Когда подошла моя очередь, я шагнул к окошку, протянул билет. Чиновница взглянула на него, потом на меня. Её взгляд был усталым, механическим.
— Вашего имени в списке нет, — сказала она, почти железным голосом.
Я замер.
— Как это нет? Это ошибка! Я был здесь вчера. Вот мой билет! — я почти сунул его ей под нос.
Она лишь пожала плечами, словно это не имело никакого значения.
— Ваш день отдан другому. Такое случается. Обратитесь в отдел рекламаций... Следующий!
Её слова ударили меня, как порыв холодного ветра. Я отошёл, словно на автомате. День отдан другому? Что это значит? Кто мог взять моё завтра?
В отделе рекламаций было темно и сыро. Лестница скрипела под ногами, воздух пах бумагой и чем-то прелым. За столом сидела женщина, серая и бесформенная, словно сама выросла из этих стопок документов. Я объяснил ей ситуацию, пытался говорить спокойно, но голос дрожал. Она слушала равнодушно, машинально листая бумаги.
— Ваш завтрашний день перепутали. Его отдали пожилой женщине по гуманитарным соображениям. Такое бывает.
— Какое ещё "гуманитарное соображение"? — я почти кричал.
Она лениво протянула мне фотографию. На снимке была женщина с морщинистым лицом, прижимающая к груди номер. На обороте снимка значилось: "День выдан по особому разрешению. Нуждается больше других."
Я нашёл её на выходе из очереди. Она смотрела на меня с каким-то странным сожалением, но не отступала.
— Мне это нужнее, — сказала она, сжимая номер в руках. — Я проживу его лучше, чем ты.
Я ушёл, но не мог найти покоя. Завтрашний день исчезал из-под ног, словно земля, на которой я стоял, растворялась. Люди вокруг меня продолжали жить, шагать вперёд, а я застрял. Без завтра. Без надежды.
Я вернулся на площадь, пытаясь договориться с людьми в очереди.
— Отдай мне свой день, — говорил я.
Кто-то предлагал обмен.
— Мой день плохой. В нём всё падает из рук. Возьми его, но оставь мне половину своих воспоминаний о детстве.
Другие предлагали "чистые дни", которые были пустыми вторниками, зацикленными на бесконечном повторении. Ничего настоящего, ничего, за что стоило бы бороться.
Наконец, я нашёл Хранителя календарей. Он сидел в самом конце очереди, в тени. Лицо его было странным, будто оно переливалось, как старый циферблат часов.
— Твой завтрашний день пропал, — сказал он. — Чтобы вернуть его, ты должен вернуться во вчера и прожить его правильно.
Я согласился. У меня не было другого выбора.
Меня отбросило обратно. Всё казалось знакомым, но в этом дне была какая-то тяжесть, невидимая нить, натянутая до предела. Я пытался исправить всё: каждую ошибку, каждое небрежное слово. Но с каждым моим шагом что-то менялось. Очередь на площади сдвигалась, дни начинали путаться. Люди ссорились, кричали. Чьи-то завтрашние исчезали так же, как мой.
Когда я вернулся, всё уже было иначе. Очередь больше не двигалась. Люди застыли, словно марионетки, забытые своим кукловодом. Я снова получил свой день, но теперь я был единственным, кто мог идти вперёд.
Я сел на ступеньки и посмотрел на неподвижную толпу. Что-то внутри меня тихо разрывалось. Может, всё это было справедливо. Может, мы слишком жадно цеплялись за завтра, забывая о том, что у нас есть сегодня.
Я закрыл глаза. Сегодня было всё, что осталось.