В мае 1722 года Святейший правительствующий синод разработал постановление о запрещении в храмах России икон святого Христофора «с песьею главою». Такие иконы были названы «противными естеству, истории и самой истине». Однако правительство не утвердило решение Синода, объяснив, что эти изображения "уже много лет пользуются народным почитанием". И всё же иногда иконы Христофора исправляли. Монастырский конфликт в связи со спорным образом литературно воспроизводит священник Сергий Круглов - в форме письма монаха своему собрату из другой обители.
1.
«И вот, брате и сотаинник, два дня тому как велие поругание было всей святой обители нашей.
Когда братия правила повечерие в храме, святые врата обители отворились, въехало в них облое злочудище «Хаммер» и вышел из него, шурша шелковой рясой, блестя златом очочков, новый наш игумен, присланный из епархии намедни.
Не игумен он, а лжеигумен! Волк хищный, злой обновленец, растлитель овец православных, иннэнист тайный, слуга закулисы, разоритель святоотеческого преданья!
И вниде в храм, и уставив ноготь, лоснящийся маникюром, на древнюю чудотворную икону святаго мученика Христофора Псеглавца, - икону, от которой множество истекло святаго мира и дивных произошло исцелений, рек враг сей:
«Отцы и братия! ныне начинаем мы возрождение монашеской православной жизни в духе и истине. А для начала вынесем-ка из храма и уничтожим сей несмысленный образ, писанный безграмотными простецами, ибо невместно христианину зреть нимб вкруг головы собачьей!»
И с велиим плачем два трудника сняли со стены святой образ – а старцы в тот миг узрели, что вместо мира кровь на образе проступила! - и, отнеся на хоздвор, топором изрубили и предали огню.
И вот, брате, на сем и конец святой обители нашей, и утверждение здесь мерзости запустенья!
Так что я собираю манатки и ухожу послушником к нашим старцам. Они вчера ещё, набив мешочки горохом, удалились в леса.
А ты, брате, как послание мое сие получишь, доподлинно знай: время последнее наступило, антихрист рыщет, иский кого поглотити, нет на Руси ныне нигде благодати!
Так что запрись в своей келье, стой там в вере и покрепче держи Преданья».
2.
Кое-как, с трудом, за четыре раза, переправив текст эсэмэски, послушник запихал в спортивную сумку подвижнические свои пожитки: мобильник с нацарапанными на крышке крестом и голгофой, два тома «Добротолюбия», канонник, ламинированные иконки, банку сгущёнки, запасные носки. Намотал на руку чётки, вздохнул, перекрестился на опустевший угол кельи и вышел вон.
Пригорюнилось над обителью небо, нахмурилось сиреневой тучкой, задождило дождиком на праведных и грешных, на кучку золы, оставшейся от сожжённой иконы.
И се, из золы вышел, отряхнулся и, сев, почесался чёрненький пёс, надседый и усатый, небольшой дворняжьей породы, хвост бубликом, с двумя в нём репьями, одно ухо вверх, другое долу, пёс-мужичок, пожилой, кроткоглазый.
«Эх, братия вы христиане, человеческие вы ангелы, ангельские человеки, вразуми же вас Господь!... нечего делать: пойду я, содействующу Богу, миссионерствовать дале – к тем пойду, кто меня, может быть, примет».
И пёс затрусил прихрамывающей рысцою в сторону дальнего барака, где обитали гастарбайтеры, вечно голодные корейцы, возводящие для монастыря теплицу.