Как-то раз после воскресной службы мы с хором отправились в трапезную при храме. Коротко спелись, помолились, откушали. Я собирался уходить, когда отец Леонид предложил отправиться вместе с ним на встречу в православный литературный клуб. Собирались в окружной библиотеке Ханты-Мансийска, чтобы обсудить произведение "Дядька". Я его не читал, но спустя два часа горячих обсуждений как будто бы и прочёл, даже высказал своё мнение о том, что услышал. Опыт понравился, захотелось повторить. Следующей книгой для совместного обсуждения путём голосования были выбраны "Бесы" Достоевского. Мне давно хотелось прочесть этот роман. Возможность обсудить его в православном литературном клубе с единомышленниками стала дополнительным стимулом.
Первые 150 страниц этого "памфлета" дались непросто, но введение вскоре закончилось, и начал закручиваться вихрь событий, столь увлекательный, что меня было не оторвать от книги. Я с головой окунулся в сюжет и жадно изучал героев, с горечью узнавая в них характеры некоторых совершенно реальных людей, с которыми знаком лично.
Прекрасно про "Бесов" написали коллеги из литературного клуба:
Роман - это и политический памфлет на злобу дня, и историософская концепция, и психологический триллер, и экзистенциальная философия, предвосхитившая все ключевые идеи Ницше, Кьеркегора, Камю, Сартра, Бердяева, и толкование Евангелия, и богословие Промысла Божия.
На поверхности перед нами - плачевное бесноватое состояние русского общества накануне революции.
Глубже - борьба идей и ценностей, старых консервативных и новых прогрессивных.
Ещё глубже - личный выбор человека между добром и злом, жизнью и смертью, Христом и Антихристом.
"Элита", далёкая от народа, не знающая его, тем не менее много говорит о нём. Причём говорит на русском вперемешку с французским, поскольку приличное количество лет жизни каждый провёл за границей. Этой элите скучно жить: она не способна увлечься чем-нибудь так, чтобы довести дело до конца. Вместо этого в умах прорастают семена социализма, революции — вероятно, от скуки и осознания собственной никчёмности.
Особенно выделяется Степан Верховенский — "учитель", приживальщик, лжец, мнительный до ужаса и трусливый до одури человек, который собирает вокруг себя всю шваль и в формате закрытого клуба толкует с ней "о народе" и о том, "кому на Руси жить хорошо", а также о том, как здорово заживётся тогда, когда случится переворот. Учитывая вышеперечисленное, дальше разговоров дело, естественно, не идёт, но почва под ногами антихриста готовится хорошая.
Первое событие, которое привлекло моё внимание по-настоящему (это когда нутром чуешь, что читаешь нечто невероятно важное и как бы на автомате берёшь закладку, лепишь её на нужный абзац, чтобы потом вернуться), — разговор Ставрогина и Шатова о народе-богоносце, о православии, об идентичности русского человека. Позволю себе процитировать несколько мест из этой беседы.
— Вы помните выражение ваше: «Атеист не может быть русским, атеист тотчас же перестает быть русским», помните это?
— Да? — как бы переспросил Николай Всеволодович.
— Вы спрашиваете? Вы забыли? А между тем это одно из самых точнейших указаний на одну из главнейших особенностей русского духа, вами угаданную. Не могли вы этого забыть? Я напомню вам больше, — вы сказали тогда же: «Не православный не может быть русским».
— Я полагаю, что это славянофильская мысль.
— Нет; нынешние славянофилы от нее откажутся. Нынче народ поумнел. Но вы еще дальше шли: вы веровали, что римский католицизм уже не есть христианство; вы утверждали, что Рим провозгласил Христа, поддавшегося на третье дьяволово искушение, и что, возвестив всему свету, что Христос без царства земного на земле устоять не может, католичество тем самым провозгласило антихриста и тем погубило весь западный мир. Вы именно указывали, что если мучается Франция, то единственно по вине католичества, ибо отвергла смрадного бога римского, а нового не сыскала. Вот что вы тогда могли говорить! Я помню наши разговоры.
Здесь хочется отметить две детали. Первая — сходство мысли, изречённой Шатовым, на тему католической церкви, которая погубила западный мир, прославляя дьявола, с мыслью, переданной читателю в другом великом романе Достоевского — "Братья Карамазовы", в главе "Великий инквизитор".
Вторая — к Ивану Фёдоровичу (одному из братьев и по совместительству автору "Великого Инквизитора") по сюжету приходит во сне бес. Николай Всеволодович Ставрогин, забегая вперёд, тоже не слишком здоров в этом смысле. Зато вполне здоров Шатов, который в особый момент повторяет слова, однажды сказанные ему Ставрогиным.
О, как много интересного эти господа обсуждают за считанные страницы текста! Как много!
"Если великий народ не верует, что в нем одном истина (именно в одном и именно исключительно), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею истиной, то он тотчас же перестает быть великим народом и тотчас же обращается в этнографический материал, а не в великий народ. Истинный великий народ никогда не может примириться со второстепенною ролью в человечестве или даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою. Кто теряет эту веру, тот уже не народ. Но истина одна, а стало быть, только единый из народов и может иметь бога истинного, хотя бы остальные народы и имели своих особых и великих богов. Единый народ-«богоносец» — это русский народ"
В этих строках, как мне кажется, выражена та самая национальная идея, русская идентичность, если угодно.
Шатов, однажды услышавший это от Ставрогина, не поверил, неудачно съездил в Америку, вернулся на родину и попытался выйти из состава революционеров, в который впутался ещё в молодости. По всей видимости, он долгое время думал, и слова проросли в нём как семя. Складывается полное ощущение, что он верует, но здесь всё непросто.
— я хотел лишь узнать: веруете вы сами в бога или нет?
— Я верую в Россию, я верую в ее православие... Я верую в тело Христово... Я верую, что новое пришествие совершится в России... Я верую... — залепетал в исступлении Шатов.
— А в бога? В бога?
— Я... я буду веровать в бога.
Ни один мускул не двинулся в лице Ставрогина. Шатов пламенно, с вызовом смотрел на него, точно сжечь хотел его своим взглядом.
— Я ведь не сказал же вам, что я не верую вовсе! — вскричал он наконец, — я только лишь знать даю, что я несчастная, скучная книга и более ничего покамест, покамест... Но погибай мое имя! Дело в вас, а не во мне... Я человек без таланта и могу только отдать свою кровь и ничего больше, как всякий человек без таланта. Погибай же и моя кровь!..
Удивительно: как человек, говорящий о подобных "высоких материях" с полной убеждённостью, может не верить в Бога? Конечно, существуют разные мировоззрения — некоторые люди допускают наличие некоего Вселенского Разума, Провидения (имён много), но персонального Бога, с которым можно общаться, который любит тебя и всегда с тобой, в тебе, — не признают.
По всей видимости, Шатов прочёл Евангелие, уверовал в Христа, в те "идеи" и "ценности", которые Он проповедовал, но самого Христа пока ни разу в жизни не встретил. Хотел бы, рад бы и готов, но пока не встречал. И эта встреча ему действительно предстоит очень скоро.
Второй момент, который я выделил для себя закладкой, — рецепт революции, пламенный монолог Верховенского-младшего. Важный контекст: он нарисовал в своём ярком и податливом воображении Ставрогина в качестве знаменосца революции, этакого Ивана Царевича (скорее, барича). Словом, делал на него ставку. А Ставрогин отказывался играть с ним в эту игру. Верховенский в момент своего откровения был на волосок от проигрыша, ибо Ставрогин вырывался и хотел уйти, оставив Петра Степановича ни с чем. Потому его глаза страшно блестели, нездорово.
...Жажда образования есть уже жажда аристократическая. Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Всё к одному знаменателю, полное равенство. «Мы научились ремеслу, и мы честные люди, нам не надо ничего другого» — вот недавний ответ английских рабочих. Необходимо лишь необходимое — вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно. Скука есть ощущение аристократическое; в шигалевщине не будет желаний. Желание и страдание для нас, а для рабов шигалевщина.
...Ставрогин стоял и пристально глядел в его безумные глаза.
— Слушайте, мы сначала пустим смуту, — торопился ужасно Верховенский, поминутно схватывая Ставрогина за левый рукав. — Я уже вам говорил: мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв к, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают! С другой стороны, послушание школьников и дурачков достигло высшей черты; у наставников раздавлен пузырь с желчью; везде тщеславие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный... Знаете ли, знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмем? Я поехал — свирепствовал тезис Littré, что преступление есть помешательство; приезжаю — и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере благородный протест. «Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!». Но это лишь ягодки. Русский бог уже спасовал пред «дешовкой». Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, а на судах: «двести розог, или тащи ведро». О, дайте взрасти поколению! Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они еще попьянее стали! Ах, как жаль, что нет пролетариев! Но будут, будут, к этому идет...
— Жаль тоже, что мы поглупели, — пробормотал Ставрогин и двинулся прежнею дорогой.
— Слушайте, я сам видел ребенка шести лет, который вел домой пьяную мать, а та его ругала скверными словами. Вы думаете, я этому рад? Когда в наши руки попадет, мы, пожалуй, и вылечим... если потребуется, мы на сорок лет в пустыню выгоним... Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь, — вот чего надо! А тут еще «свеженькой кровушки», чтоб попривык.
Собственно, рецепт на все времена: пьянство, разврат, аборты, эгоизм, предательство, доносы, террор... Складывается твёрдое ощущение, что именно такая беседа могла состояться буквально вчера в условном Санкт-Петербурге, который, как и прежде, является пристанищем для людей с подчас противоположными картинами мира. Не говоря уже о Москве.
Словом, труд Достоевского вневременный, потому что проблемы не меняются, они остаются и модифицируются под влиянием прогресса.
Третье место — результат бала в пользу гувернанток. Здесь напрашивается аналогия с выступлением Воланда в варьете (из романа Мастер и Маргарита). В обоих случаях на событие явились обеспеченные люди. В том и в другом случае они пришли, чтобы получить хлеба и зрелищ, но были несколько обмануты. И там и там балом правила тьма.
NB: те, кто был дома или в храме, не пострадали.
Финал в Бесах таков:
Нечего рассказывать, как кончился бал. Несколько десятков гуляк, а с ними даже несколько дам осталось в залах. Полиции никакой. Музыку не отпустили и уходивших музыкантов избили. К утру всю «палатку Прохорыча» снесли, пили без памяти, плясали комаринского без цензуры, комнаты изгадили, и только на рассвете часть этой ватаги, совсем пьяная, подоспела на догоравшее пожарище на новые беспорядки... Другая же половина так и заночевала в залах, в мертвопьяном состоянии, со всеми последствиями, на бархатных диванах и на полу Поутру, при первой возможности, их вытащили за ноги на улицу. Тем и кончилось празднество в пользу гувернанток нашей губернии.
Стоит поподробнее рассказать про Верховенского-старшего, который спустя 22 года греховной жизни в достатке что-то понимает, зажигает лампадку возле образа в своём флигеле, собирает вещи и уходит, куда глаза глядят.
По дороге он встречает Лизу. В свойственной себе сентиментальной манере он прощается с ней. И это переломный момент в его жизни.
...Мы все несчастны, но нужно их простить всех. Простим, Лиза, и будем свободны навеки. Чтобы разделаться с миром и стать свободным вполне. Нужно прощать, прощать и прощать!
— Но зачем вы становитесь на колени?
— Затем, что, прощаясь с миром, хочу, в вашем образе, проститься и со всем моим прошлым! — Он заплакал и поднес обе ее руки к своим заплаканным глазам. — Становлюсь на колена пред всем, что было прекрасно в моей жизни, лобызаю и благодарю! Теперь я разбил себя пополам: там — безумец, мечтавший взлететь на небо, vingt deux ans! 4 Здесь — убитый и озябший старик-гувернер...
4. двадцать два года! (франц.).
Степан Трофимович побрёл куда глаза глядят и встретил (откуда ни возьмись) повозку, в ней мужчину и девушку, которые купили корову и везли её в хозяйство. Они «добросили» неразговорчивого «дворянина» до ближайшего населённого пункта (Степан Трофимович был на грани белой горячки). Там его накормили блинами, напоили водочкой, определили без его участия, куда дальше держать путь. Там он встретил Софью Матвеевну, у которой купил Евангелие. Она и сопровождала его до самого конца.
Словом, путь Степана Трофимовича получился удивительно лёгким, как по маслу! И здесь чувствуется Божий Промысел. Дыхание Творца сопровождает Степана Трофимовича и приводит к покаянию, исповеди и смерти, о которой многие православные христиане лишь мечтают. Кому-то кажется, что это неправдоподобно, кому-то, что Степан Трофимович, учитывая его образ жизни, не достоин такой судьбы. Однако Фёдор Михайлович, возможно, пытался таким образом сообщить элите, погрязшей в грехах и напрочь отметавшей Церковь, что покаяние возможно при любых обстоятельствах.
Подобно разбойнику на кресте, Степан Трофимович, нет сомнений, отправился в рай. Только прочтите, что он сказал после исповеди и причастия!
— Мое бессмертие уже потому необходимо, что бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь раз возгоревшейся к нему любви в моем сердце. И что дороже любви? Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно? Если я полюбил его и обрадовался любви моей — возможно ли, чтоб он погасил и меня и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть бог, то и я бессмертен! Voilà ma profession de foi... 11
...— Одна уже всегдашняя мысль о том, что существует нечто безмерно справедливейшее и счастливейшее, чем я, уже наполняет и меня всего безмерным умилением и — славой, — о, кто бы я ни был, что бы ни сделал! Человеку гораздо необходимее собственного счастья знать и каждое мгновение веровать в то, что есть где-то уже совершенное и спокойное счастье, для всех и для всего... Весь закон бытия человеческого лишь в том, чтобы человек всегда мог преклониться пред безмерно великим. Если лишить людей безмерно великого, то не станут они жить и умрут в отчаянии. Безмерное и бесконечное так же необходимо человеку, как и та малая планета, на которой он обитает... Друзья мои, все, все: да здравствует Великая Мысль! Вечная, безмерная Мысль! Всякому человеку, кто бы он ни был, необходимо преклониться пред тем, что есть Великая Мысль. Даже самому глупому человеку необходимо хотя бы нечто великое. Петруша... О, как я хочу увидеть их всех опять! Они не знают, не знают, что и в них заключена всё та же вечная Великая Мысль!
11. Вот мой символ веры (франц.).
Перед смертью Степан Трофимович просил читать ему Евангелие и особенно желал услышать отрывок про бесноватого, в котором находился легион бесов, и про свиней, в которых этот легион вышел по воле Христа. Как только Софья прочла ему этот отрывок, Степан Трофимович изрёк феноменальную мысль, которая, по сути, подводит итог роману, если рассматривать явление бесноватости общества с «общего» плана:
— Друг мой, — произнес Степан Трофимович в большом волнении, — savez-vous, это чудесное и... необыкновенное место было мне всю жизнь камнем преткновения... dans ce livre... 26 так что я это место еще с детства упомнил. Теперь же мне пришла одна мысль; une comparaison. 27 Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, — это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j'aimais toujours. 28 Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности... и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже, может быть! Это мы, мы и те, и Петруша... et les autres avec lui, 29 и я, может быть, первый, во главе, и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море и все потонем, и туда нам дорога, потому что нас только на это ведь и хватит. Но больной исцелится и «сядет у ног Иисусовых»... и будут все глядеть с изумлением... Милая, vous comprendrez après, 30 а теперь это очень волнует меня... Vous comprendrez après... Nous comprendrons ensemble. 31
26. вы знаете... в этой книге (франц.).
27. одно сравнение (франц.).
28. Да, Россия, которую я любил всегда (франц.).
29. и другие вместе с ним (франц.).
30. вы поймете потом (франц.).
31. Вы поймете потом... Мы поймем вместе (франц.).
Да, Достоевский вложил в уста героев своего романа воистину бессмертные мысли, которые вне времени и пространства.
Но вернёмся к Шатову, который должен был встретить Христа. К нему неожиданно вернулась жена. Вернулась беременная от Ставрогина, с маленьким чемоданчиком и практически без копейки в кармане. Он не просто не прогнал её, а, поскольку был очень целомудренным, воспитанным и сострадательным человеком, приютил её, накормил, обогрел, укутал, сделал всё для свершения родов. Принял в них активное участие и перед смертью прожил несколько счастливых часов, любуясь своей по-прежнему весьма привлекательной женой и сознавая, что у них теперь есть ребёнок.
Несмотря на то, что отец — Ставрогин, Шатов принял новорождённого за своего и, без сомнений, воспитал бы его как своего.
Христос, как правило, приходит в образе нуждающихся. Шатов Христа принял.
И вот он снова подымал голову, вставал на цыпочки и шел на нее поглядеть:
«Господи! Да у нее завтра же разовьется горячка, к утру, пожалуй уже теперь началась! Конечно, простудилась. Она не привыкла к этому ужасному климату, а тут вагон, третий класс, кругом вихрь, дождь, а у нее такой холодный бурнусик, совсем никакой одежонки... И тут-то ее оставить, бросить без помощи! Сак-то, сак-то какой крошечный, легкий, сморщенный, десять фунтов! Бедная, как она изнурена, сколько вынесла! Она горда, оттого и не жалуется. Но раздражена, раздражена! Это болезнь: и ангел в болезни станет раздражителен. Какой сухой, горячий, должно быть, лоб, как темно под глазами и... и как, однако, прекрасен этот овал лица и эти пышные волосы, как...».
И он поскорее отводил глаза, поскорей отходил, как бы пугаясь одной идеи видеть в ней что-нибудь другое, чем несчастное, измученное существо, которому надо помочь, — «какие уж тут надежды! О, как низок, как подл человек!» — и он шел опять в свой угол, садился, закрывал лицо руками и опять мечтал, опять припоминал... и опять мерещились ему надежды.
Супруга, не оправившаяся до конца от родов и почувствовавшая, что мужа убили, погубила себя и дитя, уйдя из жизни спустя несколько дней. Переохлаждение. Пожалуй, самый справедливый расклад из всех возможных. Встретятся в раю, может быть. Но не факт.
Безусловно, в романе раскрыта тема эмиграции, мотивов, которые толкали людей на подобные поступки. Как правило, это происходит «вдруг» или в момент, когда начинает «пахнуть жареным». Одни эмигрируют в погоне за химерой, за призраком, который, разумеется, сами себе и нарисовали. Другие бегут не за чем то, а от преследований. Исход у тех и других одинаковый — разочарование.
Нил Гейман как то сказал:
"Люди думают, что будут счастливы, если переедут в другое место, а потом оказывается: куда бы ты ни переехал, ты берешь с собой себя."
Хорошо подходит и другая фраза - хорошо там, где нас нет.
Финальное — Ставрогин.
Для меня стало открытием, что «ставрос» по-гречески обозначает «крест». Прослеживается явный намёк на антихриста в лице господина Ставрогина. Да и ведёт он себя соответствующим образом. Воспитанный Степаном Трофимовичем (само собой, с кучей душевных травм), он довольно рано попал в общество служивых, но это не мешает ему с юношества предаваться с наслаждением различным порокам.
Начитан, хорош собой (даже слишком), обаятелен, обладает какой-то мистической властью над окружающими людьми. Они очарованы им. Почему?
Во-первых, потому что образ Антихриста, который должен прийти на землю и будет царствовать три года по Писанию, примерно таков и есть — он будет нравиться всем и объявит себя хозяином мира, а люди не будут сопротивляться.
Во-вторых, потому что грех сам по себе притягателен для человека. Яркий пример — Лиза, которая буквально из-под венца побежала к Ставрогину, чтобы переспать с ним. И отомстила ему за всех брошенных им женщин, когда на следующий день покинула его.
Что они все в нём находили? Их привлекал его холод, его равнодушие, его бледное лицо. Он буквально кричал своим видом, что уже всё в этой жизни повидал, что его довольно трудно чем-то удивить. Пожалуй, отчасти так и было.
У Ставрогина было минимум три шанса спастись и раскаяться в романе.
- Во время вышеупомянутой беседы с Шатовым. Ради покаяния Николая Всеволодовича Шатов и устроил весь допрос с пристрастием.
- Во время монолога Верховенского-младшего. Если бы Ставрогин тогда отказал ему и отправил жену с её братцем в Петербург, всё могло завершиться иначе. Лучше.
- В монастыре. Тихон предлагал ему путь спасения — пойти послушником к старцу. Даже стричься в монахи не нужно было, продолжай нести послушание в миру и будь себе баричем.
Но в Ставрогине сидел легион бесов, и справиться с ним без Христа он не мог. Гордыня не позволила раскаяться всерьёз, а совершённые злодеяния истерзали душу настолько, что он, подобно Иуде, покончил жизнь самоубийством.
Подводя итог: что такое Бесы Достоевского? Это памфлет? Безусловно! Роман? Конечно! Детектив? Несомненно! Политическая история? Да! Психологическая? Да!
Одним словом, перед нами одно из тех произведений, которое буквально олицетворяет гений Фёдора Михайловича — это всё в одном. И бессмертным оно будет потому, что хранит в себе рецепт революции, показывает её под микроскопом, как бы со стороны, даже с разных ракурсов.
Хранит в себе очень тонкую науку о том, каким образом в человека входят бесы, показывает путь падения Ставрогина и всех, кому он успел промыть мозги.
В то же время есть и сюжетная линия возвысившегося человека, который на смертном одре покаялся, причастился, исповедовался, уверовал! И это несмотря на то, что всю жизнь вёл крайне греховную жизнь (да кто из нас ведёт другую, в сущности?).
В этом романе Достоевский показал многое из того, что происходило и продолжает происходить в мире. Смешение идей, потеря ориентиров, гордыня, ведущая к уничтожению личности и к разрушению общества. Каждый герой "Бесов" — зеркало, в котором отражается одна из крайностей человеческой души.
Чтение "Бесов" становится путешествием в глубины человеческой природы. Словно мы стоим на распутье и Достоевский предоставляет нам выбор - служить Свету или Тьме.