Большая просьба к читателям: просмотривать статью до конца, ставить лайк и оставлять комментарий. Для Вас это минута, а мне приятно.
Все названия и имена вымышлены, а совпадения - случайны.
Серый дождался появления Шурика, и увлёк всю группу от фонарей, чтобы можно было спокойно поговорить. Места тут было более чем достаточно. Обилие заброшенных домов, какой-то мусор, обломки всего и вся, хоть и создавали картину всеобщего бардака, зато давали возможность присесть и поговорить. Впрочем, команду присесть он так и не отдал. Его распоряжение было довольно простым:
— Время сейчас позднее, завтра мы выдвигаемся в Зону. Нужно отдохнуть, насколько это возможно, так что сейчас мы расходимся по местным ночлежкам. Будем пользоваться возможностями. Поспать на земле мы ещё много раз успеем. А пока будете укладываться, просыпаться, завтракать — вспоминайте то, что видели и слышали в баре. Я хочу, чтобы каждый рассказал факты о Зоне, какие смогли услышать и понять. Нам нужно знать всё: какие есть опасности, как заходить туда, как выходить оттуда, что можно брать, что нельзя, есть ли патрули, бандиты. В общем всё. Да, я не ставил перед вами эту задачу сразу просто для того, чтобы вы не были излишне сфокусированы на конкретных обстоятельствах, при этом пропустив то, что может оказаться более важным, а я это упустил из виду. Всё, расходитесь. Завтра в 8 собираемся тут, уже упакованными, позавтакавшими и готовыми идти.
И все разошлись по хостелам, которые облепили место перед зданием администрации в изобилии. Все они представляли собой одно и двухэтажные здания, внешний их вид сулил минимально необходимые удобства и ничего более.
Дина сняла крохотную комнату на втором этаже хостела. Можно было снять и дешевле, в общей зале, но она предпочитала спать одна. Даже на сборах старалась всеми правдами и неправдами получить отдельную комнату. Пусть и кладовку, но зато без кого-то ещё рядом.
Узкое окно с растрескавшейся рамой выходило на пустую улицу, залитую лунным светом. В комнате стояла только одна кровать, которая скрипела при каждом движении, и табуретка, служившая одновременно столом. Она села на кровать, сняла ботинки и, не раздеваясь, вытянулась поверх одеяла. С потолка еле слышно доносился звук капающей воды, а где-то за стеной раздавался храп и ритмичные скрипы кровати и стоны, соответствующие событию. Кто-то ещё не мог уснуть.
Закрыв глаза, Дина думала о предстоящем походе. Не страх, а странное, щекочущее предвкушение наполняло её. В тишине вспоминались прошлые тренировки, изматывающие забеги, слова тренера, луч надежды, после слов старика. «Вот она, настоящая цель», — мелькнуло в голове. Вскоре усталость взяла своё, и она погрузилась в тревожный, урывками приходящий сон.
Рыбка устроилась в общем помещении на первом этаже другого хостела. Она сразу легла спать, отвернувшись к стенке и “провалилась” в сон. С виду. Она умела прикидываться спящей настолько отменно, что никто и ни разу её не поймал на этом. Обострённое чувство опасности не позволяло расслабиться в новом месте, по крайней мере сразу.
Через какое-то время всё стихло. Никаких шагов. Кто-то храпел разливаясь мотором по всей ночлежке, кто-то посапывал, но похоже все, так или иначе радовали глаз здоровым и крепким сном. Впрочем, через какое-то время выяснилось, что не все. Минут через 15 после того, как все отправились в объятия Морфея, она услышала приглушённый разговор из-за тонкой перегородки. Разговор был типично мужской, то есть ни о чём и обо всём разом, то Меркель вспомнят, то количество патронов в стандартном рожке АК вспомнят и насколько его хватит. Но вот беседа стала интереснее:
— Думаешь, они новички? — сказал первый голос, низкий и хриплый.
— Двое точно. Парень, что с ними, явно турист-бойскаут. Баба спортсменка, но проблем с ней быть не должно. А вот Рыжая... это да. Видел, как она Клёпу угомонила. Он, конечно дурак дураком. Но дурак крепкий. Доской не перешибёшь сразу.
Второй голос звучал неуверенно:
— Как думаешь, пойдут далеко?
— А мы посмотрим. Если на них нападёт что-то серьёзное, может, будет чем поживиться. А так просто продадим инфу, как обычно. Пока они туда идут, на кой ляд они нужны? Четыре обычных ствола — этим сейчас никого не удивить и бабла много не поднять.
Рыбка нахмурилась. Она слушала до тех пор, пока голоса не стихли. Уложив нож в ножны. «Эти тоже пойдут в Зону, но намечают что-то своё», — отметила она про себя, решив поговорить с Серым утром.
Шурик снял самую дешёвую комнату, где не было даже кровати — только грязный матрас на полу. Он долго ворочался, никак не находя себе места. Его голова была забита мыслями, которые с каждым часом всё громче напоминали: «А ты уверен, что это не ошибка?»
Он вспоминал отца, их вылазки в тайгу. Тогда всё было просто: костёр, палатка, охота. Никаких странных куполов, мутантов и аномалий. Сравнение с Зоной заставляло его нервничать. «Но ведь я справлюсь», — пытался успокоить себя он, но сомнения не отпускали. Он боялся не только опасности, но и своего неопытного вида в глазах других. Рыбка и Дина казались ему профессионалами. Особенно Рыбка. А Серый — так и вовсе человеком, который может легко его заменить на другого, более опытного.
Он не заметил, как на какое-то время просто отключился и утро застало его в том же положении, лёжа на боку и глядя в окно, через которое светало. Такая ночь не дала никакого отдыха и оставила после себя усталость, но в то же время дала ощущение, что выбора уже нет. Он просто пойдёт дальше.
Утро принесло с собой прохладу, роса покрыла землю, блестя в первых лучах солнца. Группа собралась возле здания администрации. Дина выглядела бодрой, её волосы были собраны, лицо умыло утреннее солнце. Рыбка была сосредоточена и спокойна, словно ночь прошла для неё незаметно. Только Шурик, глядя на них обоих, чувствовал себя как-то неуютно, не поднимая глаз.
— Ну что, рассказываем, кто что заметил? — спокойно начал Серый.
Каждый рассказал свои наблюдения, а Рыбка, вступив в череду докладов последней, поделилась не только услышанным в баре, но и подслушанным разговором. Это вызвало короткую паузу, после которой Серый серьёзно сказал:
— Значит, не только мы готовимся к Зоне. Это ожидаемо. Но мне важно, чтобы каждый здесь был готов. Я подытожу то, что мы услышали. Если кому-то будет что добавить - не перебивайте, дослушайте, потом обсудим.
Итак, Зона первые пару километров не ощущается почти никак и именно там и действуют основные банды. Они не трогают тех, кто идёт туда, но вполне могут напасть на тех, кто идёт оттуда. При этом стараются никого не убивать, потому как спецназ после этого перестреляет вообще всех, кто не спрятался. Даже если кого-то подранят, могут запросто доставить в безопасное место. Без ценностей, конечно.
Далее. В десяти километрах на Юго-Запад есть лагерь сталкеров. Его ещё называют Кордоном, с лёгкой руки создателей компьютерной игры, на месте Старого Степанова. Это последний более менее обжитой участок, аналог Грушному, только уже в Зоне. Судя по всему поход туда относительно безопасен, а вот дальше уже всё сложнее. Хотя там вообще нигде расслабляться нельзя. Говорят две недели назад одного бедолагу расплескало воронкой в паре десятков метров от барьера, когда он с разбегу попытался его пробежать, но не обратил внимания на необычное поведение воздуха. И, кстати, из всех аномалий, если она не активировалась смертью, всегда есть выход. Даже если он не виден. Значит если что — не паникуем, не делаем никаких движений и смотрим, что можно сделать. Польза от аномалий в том, что именно рядом с ними иногда появляются артефакты после каждого патча.
Что ещё? Тут в администрации есть биржа труда и обычно с собой нанимают от одного до трёх мулов, т. е. парней, которые будут таскать снарягу, чтобы все были налегке и могли в любой момент вступить в бой. Стрелять в них считается “западло”, это тоже может вызвать аллергию у спецназа. Кроме того тут же можно нанять в группу кого угодно, от бойца и разведчика, до медика или взять сопровождать туриста за деньги. С обязательной страховкой. Что я упустил?
Группа переглянулась. Все промолчали. Шурик попытался скрыть свою неуверенность за натянутой улыбкой, но, похоже, его сомнения никто не заметил. Или не стали заострять на этом внимания. Однако вместо того, чтобы отправить всех в путь, Серый внезапно задал вопрос Рыбке:
— Это что там такое в баре было? Ты подсела к бандитам, как к своим. Я не хочу копаться в твоём прошлом, но мне важно понимать, что от тебя ждать? Если твои сотрапезники нападут на нас на выходе, ты чью сторону примешь? Понимаю, вопрос неприятный, но мне надо понимать, с кем я имею дело.
— Если эти и им подобные дебилы на нас полезут, я их убью. Каждого, кто не убежит. Не знаю ножом или из пистолета, думать долго не буду. Хочешь верь, а хочешь нет. Я всё сказала, — мрачно произнесла та, — ты командир. Тебе решать. Доказывать я ничего не стану.
— Верно, — согласился Серый, — я командир, отвечаю за всех в группе, а мы сейчас идём туда, где обычные законы уже не действуют, а поэтому мне важно понимать, на кого я могу рассчитывать, а с кем мне нужно держать ухо востро. Ты согласна со мной?
— К чему этот разговор? Мы уже давно там, где разговоры не действуют. Или ты считаешь нормой Республики Беларусь, что дебоширов в баре отстреливают, как уток на охоте по факту шевеления? У Дины сдвинулись все ориентиры, как ей пообещали чудо, Шурик идёт в Зону, а в голове компьютерная игра. И в такой группе ты считаешь, что на кого-то можно на 100 процентов положиться? Ответь мне да и мы разойдёмся. Если что я на бирже труда найду себе команду.
— Резонно, — согласился с её доводами Серый, — откуда же берутся такие ершистые да головастые? Ладно, выдвигаемся. Ориентир Старый Степанов, Рыбка — ведёшь, интервал 20 метров, идём медленно. Кто увидит аномалию — стоп всей группе. Будем изучать.
— Там, где были, там больше нет, — буркнула девушка, проверила магазин в пистолете и пошла вперёд. Карту она ещё за завтраком изучила.
Воспоминания метеором пронеслись в памяти девушки, к которой уже давным давно никто не обращался по имени Женька. Лишь изредка, во время какой-нибудь протокольной процедуры она слышала официальное “Евгения”, но Женька… Женька умерла вместе с Сестрой Настёной.
Город, в котором она провела первую и самую отвратительную часть своей жизни когда-то был известен на весь бывший СССР — Бологое. Пара сотен миллионов людей тогда точно знало, что это где-то между Ленинградом и Москвой. Попытки придать городу лоск и привлекательность для туристов напоминали тонкий слой позолоты на изношенной медной монете. Центр начали украшать: прокат туристов на старинном паровозе, набережная с лавочками и плиткой, отреставрировали немногочисленные, сохранившиеся после бомбёжек времён Великой Отечественной Войны исторические здания, но то был лишь центр.
Это выглядело красиво, почти празднично, но всё это касалось лишь крошечного кусочка города. Стоило свернуть с набережной или отойти от вокзала, как Бологое показывал своё истинное лицо. Да и вокзал, который в иных городах давал работу многим, тут не мог прокормить всех. Казалось, этот город, расположенный между двумя столицами, должен был процветать, но вместо этого он утопал в бедности и забвении.
Узкие улицы с домами, покрытыми облупившейся краской, казались застывшими во времени. На окраинах всё выглядело ещё хуже: заброшенные промышленные здания с пустыми глазницами окон, пустующие коробки брошенных домов с прогнившими или сгоревшими невесть когда крышами, заваленные мусором пустыри. Город, который мог бы стать связующим узлом, вместо этого был разорван противоречиями.
Последние десятилетия Бологое жил, но словно на издыхании. Туристы приезжали ненадолго, гуляли по аккуратным улицам центра, фотографировались на фоне старинных паровозов и уезжали, не замечая теней, которые скрывались за фасадом реставрации. Для неё этот город стал символом упадка, куда не хотелось возвращаться даже мыслями. Бологое словно олицетворяло ту часть её жизни, которую она предпочитала не вспоминать, даже тогда, когда она там жила.
С момента распада Союза Бологое словно начал медленно исчезать с карты. Население сократилось почти вдвое: те, кто мог, уезжали в поисках работы и лучшей жизни. А оставшиеся словно застряли в прошлом, где будущее казалось всё более туманным. Работы не было, перспектив — тем более. Градообразующие предприятия, которые когда-то поддерживали город на плаву, закрылись одно за другим, оставив после себя лишь пустые цеха и ржавеющие каркасы, наполовину поглощённые временем и бурьяном.
Военные городки, которые раньше оживляли окрестности, опустели. Квартировавшие в городе части либо были расформированы, либо урезаны до минимума. Бывшие казармы стояли мёртвыми громадами, словно напоминание о том, как многое было потеряно. Словно добиваясь полного упадка, девяностые принесли с собой полный развал: закрытие заводов, сокращение железнодорожного узла, исчезновение всего, что раньше снабжало город и его жителей.
Этот вакуум мгновенно заполнило криминальное болото. На фоне общего хаоса криминал расцвёл бурным цветом, захватив окраины города. Там, где раньше шумели рабочие кварталы, теперь властвовали бандитские группировки, а преступный мир превратился в своеобразную «систему», без которой местная жизнь просто не могла существовать. Для одних это был страх, для других — суровая реальность, в которой приходилось выживать, а для третьих — основа социальной жизни, пускай и на её самом дне.
С наступлением нового века казалось, что криминал ослаб, ведь в центре города всё выглядело более или менее прилично. Но на самом деле он просто переместился туда, где его никто не трогал. Он вплёлся в ткань местного быта так глубоко, что уже не воспринимался как что-то чужое. Окраины больше не принадлежали городу, они жили своей жизнью, лишённой законов и правил, кроме одного — выживает тот, кто готов пойти на всё.
Женька родилась в год кризиса конца 90-х, и её детство сложно было назвать радостным. Отец в её жизни присутствовал разве что в маминых историях, и то — до поры до времени. Сначала мама говорила, что он лётчик-испытатель, намекая на какую-то недостижимую романтику. Потом рассказывала, что он всё никак не может приехать, потому что занят чем-то важным. Эти рассказы Женька слушала без особого интереса, уже в раннем возрасте понимая, что этот «лётчик» явно пролетел мимо их семьи.
В середине нулевых судьба всё же свела их, но ожидания не оправдались. Оказалось, что её отец, если что и испытывал, так это судьбу — свою и женщин, которые ему доверялись. Он легко входил в жизни людей и ещё легче из них исчезал, как только они начинали надоедать. Встретив Женьку, он пожал плечами, пробормотал что-то невнятное, из разряда «ну, бывает», и пошёл своей дорогой, как будто она была всего лишь незапланированной остановкой в его жизни. Дорога эта, правда, оказалась недолгой: он закончил её на СВО, где-то под Артёмовском, оставив после себя не больше воспоминаний, чем осколок стекла, забытый на обочине.
Для Женьки он так и остался тенью, частью давно пройденного прошлого, о котором она вспоминала лишь тогда, когда пыталась объяснить самой себе, почему в её жизни никто и ничего не задерживается. Сколько она себя помнила, ей всегда приходилось драться. Её жизнь с раннего детства была похожа на бесконечный ринг, где слабость не прощалась, а страх означал проигрыш. Она вступалась за сестрёнку Настю, не раз и не два получая за это синяки и ссадины. Настя была хрупкой и доверчивой, словно специально созданной для того, чтобы привлекать неприятности, а Женька, напротив, будто родилась для того, чтобы быть её щитом. Когда пацаны заводили разговоры о том, что они "не бабы" и поэтому лучше, Женька недолго рассуждая ставила на место каждого, кто осмеливался так думать.
Окраины города стали для неё родной стихией. Она знала каждую заброшенную стройку, каждую тропинку в лесу и тайные лазейки к старым военным частям. Лес и кладбище были её тренировочной площадкой и испытанием на смелость — она ночевала там на спор, доказывая всем, что бояться её не учили. Но если чему она и училась, так это драться руками, а потом перешла к ножевому бою, осознавая, что в её мире кулаков иногда недостаточно, чтобы выжить.
В шестнадцать лет жизнь круто изменилась. Одна из потасовок закончилась трагедией: защищаясь, Женька убила человека. Это был её первый по-настоящему взрослый выбор — инстинктивный, жестокий, но необходимый. Судили её по закону: превышения мер самообороны не было, нападающий несколько раз сам её едва не убил ножом и был старше вдвое, она защищала сестру, ей нет 18 лет, но убийство есть убийство и её отправили в колонию-поселение. Там, за колючей проволокой, она впервые столкнулась с реальностью, где были те, кого нельзя победить кулаками или ножом.
И именно там она узнала, что Насти больше нет. Её сестра утонула в озере Бологое, которое находилось в самом центре города. Женька долго не могла поверить, что это случилось на глазах толпы подростков-дебилов, которые не только не попытались помочь, но и сделали ставки — вылезет она или нет. Настя барахталась в воде, звала на помощь, а они смеялись, словно это был цирк.
Смерть Насти стала последней каплей. С того момента её взгляд стал ещё холоднее, а движения — ещё точнее, а в сердце не осталось места для тепла. Она больше не искала в людях ни справедливости, ни доброты. Она просто научилась жить с мыслью, что никто и никогда не придёт на помощь.
Но ни одного из этих ушлёпков Женя не обвиняла. Вся её ярость и боль были направлены на саму себя. Она снова и снова прокручивала в голове день, когда получила эту весть и каждый раз вывод был один: виновата она, потому что не была рядом, не защитила Настю. Этот груз вины давил на неё так сильно, что в колонии она ушла в себя, став настоящим волчонком — дикарём, который не щадил никого и в первую очередь себя. Она тренировалась до изнеможения, постоянно выматывая тело, будто надеялась, что боль хоть как-то вытеснит чувство утраты.
Когда её выпустили по УДО, дом перестал быть чем-то, что связывало её с жизнью. Женя там почти не появлялась, предпочитая ночевать где угодно, но не в четырёх стенах, где каждый угол напоминал о сестре. Единственное, что держало её хоть в какой-то системе, — необходимость отмечаться у участкового. Но и тут она нашла решение: договорилась с ним. «Я не порчу тебе статистику, ты не лезешь ко мне в душу». Это было взаимовыгодное соглашение, которое идеально подходило обоим.
Своё новое имя — Рыбка — она взяла неожиданно, больше в шутку. Однажды, пересказывая сюжет какого-то эпизода сериала на ТНТ, она назвала себя капитаном Рыбкиной. Никто не спорил, да и зачем? Погоняло быстро прижилось, а Женя словно сбросила с себя старую чешую, оставив в прошлом ту девочку, которая когда-то мечтала о другом будущем. Где она прорвётся и будет жить иначе.
Рыбка стала её новой сущностью. Холодная, расчётливая, она не цеплялась за иллюзии и не искала сочувствия. Могла проникнуть куда угодно и столь же незаметно и тихо уплыть. Теперь она жила по своим правилам, и первое из них было простым: никого не пускать себе в душу, особенно саму себя.
После освобождения Рыбка словно растворилась в лесах, болотах и спортзалах. Эти места стали её домом, её укрытием, её ареной. Она тренировалась часами, оттачивая навыки выживания и борьбы. Это не было хобби или способом убить время — это была её новая жизнь, каждая минута которой была посвящена тому, чтобы стать сильнее, быстрее, опаснее. Рыбка научилась ориентироваться в самых диких условиях, находить пищу там, где другие видели только грязь, и превращать окружающую среду в свою территорию.
Её имя стало легендой на окраинах. Гопота, привыкшая чувствовать себя хозяевами улиц, знала, кто такая Рыбка, и на всякий случай переходила на другую сторону улицы, если видела её вдали. Слухи о том, как она легко валит двоих-троих одним движением, передавались из уст в уста. Даже те, кто никогда её не видел, понимали, что проверять эти слухи на практике — не лучшая идея.
Если она, что случалось крайне редко, заходила в местный бар, всё происходило молниеносно. Завсегдатаи, даже самые пьяные и самоуверенные, освобождали для неё столик, словно боялись потревожить что-то опасное. Никто не пытался завести разговор, а уж тем более «подкатить» — они видели в её холодных глазах предупреждение, которое не требовало слов. Рыбка садилась за стол, брала что-то простое — максимально крепкий чай или кофе, но никогда алкоголь — и сидела, уставившись в одну точку.
Она не искала ни признания, ни дружбы. Жила так, как могла, стараясь больше никогда не быть слабой. Каждый день для неё был тренировкой, каждый момент — возможностью доказать себе, что она никогда больше не потерпит поражения.
Знакомство Рыбки с Севой произошло в одном из тех лесов, которые она считала своими. Это была ранняя осень, когда воздух уже пахнет листвой, а солнце, пробиваясь сквозь ветки, кажется тёплым, но не жарким. Рыбка, как обычно, двигалась тихо, внимательно прислушиваясь к каждому звуку. Она могла пройти незамеченной мимо животных, а тем более людей, но в тот день наткнулась на лагерь, который заметно выбивался из привычного ей безлюдного лесного ландшафта.
Это был скромный бивуак: небольшая палатка, костерок с чайником, и сам хозяин — мужчина, на вид за пятьдесят, крепко сложенный, с подтянутой фигурой, которая выдавала годы тренировок. Он сидел на корточках у костра, в руках вертел кусок дерева, словно обдумывая, что из него вырезать. Рыбка из тени наблюдала за ним пару минут, прикидывая, стоит ли уходить или подойти.
— Да хорош уже шкериться! Знаю, что ты здесь, — вдруг сказал он, не поворачивая головы. — Если решила напасть, давай. Если поговорить — тоже подходи. Хочешь посидеть у костра и помолчать — не вопрос.
Его голос был низкий, спокойный, без намёка на угрозу. Это зацепило её — обычно люди боялись или показывали свою агрессию, но он был совершенно невозмутим.
— Кто ты? — спросила она, выходя из укрытия и держа руку на поясе, ближе к ножу.
Он, наконец, поднял голову, посмотрел на неё и ухмыльнулся. А она смогла его разглядеть получше. Тот производил впечатление человека, который привык справляться с трудностями. На вид ему было за пятьдесят, но возраст скорее прибавлял ему харизмы, чем отнимал силы. Высокий, около 180 см, с крепким телосложением, он выглядел подтянутым и выносливым. Его широкие плечи и крепкие руки выдавали годы физического труда и тренировок, и говорили о том, что он привык к лесным тропам и долгим переходам.
Его лицо носило следы времени и испытаний. Сильный подбородок с небольшой ямочкой, высокие скулы и нос, слегка загнутый вниз, как у хищной птицы, придавали ему суровый вид. Кожа загорелая, с мелкими морщинами вокруг глаз и рта, которые могли бы рассказать о многих годах на свежем воздухе. На правой щеке виднелся тонкий, едва заметный шрам — напоминание о каких-то прошлых событиях.
Глаза его были, пожалуй, самой выразительной чертой его внешности. Светло-карие, с тёплым золотистым оттенком, они выглядели одновременно внимательными и спокойными. Казалось, он мог смотреть прямо в суть вещей, видеть больше, чем говорит. Взгляд у него был твёрдый, но доброжелательный, словно он привык оценивать людей, но не спешил судить их.
Его коротко стриженные волосы, когда-то тёмные, теперь почти полностью поседели, но это только добавляло ему достоинства. Небольшая щетина покрывала подбородок и верхнюю губу, что придавало ему лёгкий налёт небрежности, но не неряшливости.
Одет практично. Простая тёмно-зелёная куртка, видавшие виды брюки карго и крепкие трекинговые ботинки говорили о том, что комфорт и функциональность для него важнее моды. На поясе — нож в кожаных ножнах, а у палатки — потрёпанный рюкзак, который, казалось, сопровождал его уже много лет.
Внешность человека была простой, но внушительной. В нём чувствовалась надёжность и сила, которые не нуждаются в доказательствах. Это был тот, кто мог постоять за себя, но при этом всегда готов был помочь тому, кто этого действительно заслуживал.
— Сева. А ты, судя по всему, Рыбка? — Он заметил её растерянность и добавил: — Про тебя тут говорят. Мол, девчонка рыжая, лесная. Ни с кем не дружит, нож из рук не выпускает. Угадал?
— Может быть. — Её настороженность никуда не делась. — Ты что тут делаешь?
— Тренируюсь, как и ты, — пожал он плечами. — Два раза в год хожу в лес на неделю. Специально вот приезжаю сюда из Москвы. Нож, огниво, иногда сын или друг. В этот раз один. Проверяю, могу ли ещё. Не постарел ли?
Он протянул руку в сторону, показывая, что у него ничего нет, кроме ножа за поясом.
— С чего ты решил, что я тренируюсь? — Она всё ещё держалась настороженно, но в её голосе уже звучало любопытство.
— Видел, как ты идёшь. Не как турист. Не как охотник. Как человек, который знает, что ищет и как искать. Заяц сидел к тебе спиной и не заметил тебя. Это я доложу тебе уровень! У таких как ты взгляд особый, как у зверя, — ответил он, не сводя с неё глаз. — Ты так себя проверяешь?
— Себя и мир вокруг, — коротко отозвалась она, но в её словах уже слышалась некоторая мягкость.
Сева кивнул, словно услышал нечто знакомое.
— Лес — хорошее место, чтобы разобраться в себе. Тут всё честно. Либо ты, либо не ты. Без масок. — Он махнул рукой на свободное место у костра. — Садись, если хочешь. Чай будет готов через минуту. Тебе, полагаю, покрепче?
Она недолго раздумывала и присела напротив него, всё ещё держа руку на поясе. Они долго молчали, наблюдая, как костёр переходит от весёлого пламени к спокойному тлению.
— Ты давно так живёшь? — спросила она, наконец нарушив тишину.
— Давно. Года три, может больше. После того как сын вырос, поступил в институт, а друзья стали реже звать в свои компании. У меня время появилось, вот и решил, что пора возвращаться к былым походам. А ты?
Она пожала плечами.
— Всю жизнь. — Её голос был резким, почти грубым, но Сева не стал давить. Он чувствовал, что она говорила правду.
— Ты сильная, — заметил он. — Сильные всегда тяжело сходятся с людьми.
— Знаешь это по себе? — Она подняла на него взгляд, пристальный, как у зверя.
— Ещё как. Но всё же есть и те, с кем можно поговорить не выбирая слова. Ты из таких, кажется.
Рыбка почувствовала, что он говорит искренне. В его словах не было ни угрозы, ни попытки манипуляции. Он выглядел как человек, который просто привык быть собой, без притворств.
— Почему ты мне веришь? — наконец спросила она, — Ты же сейчас выживаешь. Разве есть место вере, когда на кону жизнь?
— Конечно. Именно в такие моменты вера и должна быть. Должна быть и проверяться в делах. А доверяю я тебе, потому что вижу себя в тебе, — просто ответил он. — Тебе жить трудно, но ты справляешься. Так что, если решишь, что нужна помощь, — зови. Я не из тех, кто за слова не отвечает. Как и ты.
Этот разговор стал для Рыбки неожиданным и ярким событием. Она не привыкла доверять людям, но в Севе было что-то такое, что не вызывало отторжения. Возможно, дело было в его простоте и честности. Или в том, что он не пытался её переделать, как все остальные, чему-то научить.
С тех пор их пути несколько раз пересекались в лесу. Его номер был у ней в избранном, хотя она вообще пользовалась телефоном крайне редко, не каждую неделю. Их беседы становились всё длиннее, а молчание — всё более тёплым. Она нехотя призналась себе в том, что именно он стал для неё первым человеком, кому она по-настоящему доверилась. Первым и единственным мужчиной.
Поэтому, когда Сева позвонил Рыбке и предложил отправиться в Зону с группой, которую будет вести человек, которого он рекомендовал, как надёжного (а это высшая лига), она даже не раздумывала. Ответ прозвучал сразу и без колебаний: «Иду».
Леса, которые когда-то были её спасением и домом, давно превратились в нечто привычное, почти скучное. Они стали для неё чем-то вроде курорта — безопасным убежищем, где можно было дышать полной грудью, тренироваться, не опасаясь никого, и просто быть собой. Она знала тут всё. Рыбка давно перестала испытывать чувство вызова и опасности в окрестных лесах, озёрах и болотах.
Но Зона — это было другое дело. Она слышала о ней легенды: аномалии, которые невозможно предугадать, странные артефакты, что манят своей загадкой, и опасности, которые заставляют держать руку на оружии каждую секунду. Здесь не работали ни привычные схемы, ни общепринятые законы, как физики, так и общества. Зона требовала больше: не только силы и скорости, но и абсолютной внимательности, стальных нервов, умения адаптироваться к любым неожиданностям и скорости в принятии решений.
Для Рыбки это был новый уровень, который обещал доказать ей, что она может ещё больше. Этот вызов манил её, как костёр манит замёрзшего путника. Сева знал это, и, кажется, именно поэтому позвонил. Он чувствовал, что она не просто готова, а жаждет выйти за пределы привычного, испытать себя там, где шансов на выживание меньше, чем на успех.
Она знала: это будет не прогулка и не тренировка. Зона — это игра без правил, и если она проиграет, второго шанса не будет. Но в этом и был весь смысл. «Вызов принят», — мысленно повторила Рыбка, собирая вещи. Первая, отвратительная часть жизни могла наконец закончиться. Вряд ли вторая будет лучше, но она точно будет другая.