- Вот, в кармане лежало, - оперативник протягивает следователю письмо. Павел Викторович – а уже много лет все называли его именно так – не может скрыть зевоту. Скучно.
Он кладёт перед собой на стол три белых листа бумаги. Конверта нет. Тут так часто бывает, что конверт выбрасывают, а письмо остаётся. Аккуратные линейки. Выдержанные поля. Но почерк! Боже мой, да кто это писал? Надо привыкнуть к тексту, тогда понятнее.
Ребёнок? Неуч? Или… Человек, который явно перенёс тяжелейшее заболевание! Да-да, такое, после которого заново учатся ходить, говорить, думать. После которого ходят под себя, смердят. Болезнь, из-за которой от человека запросто могут родственники избавиться.
- Пал Викторыч! – в кабинет входит другой оперативник, на ходу отдавая честь. – Разрешите обратиться!
- Вольно, - отвечает следак. Эти полицейские порядки его утомили. Жесть. Невозможно привыкнуть! Как и к мысли о том, что эти крайне вежливые и обходительные люди умеют пытать, материться… убивать.
- Вы уж простите, - говорит оперативник другим тоном. – Десять часов скоро! Тут у меня командующий интересуется, когда покинете расположение. Ну, сами понимаете…
- Понимаю, - кивает головой Павел Викторович. – Ты ему скажи, что пока всё не проверим, я никуда не уйду. Если надо, всю ночь буду работать. И всё утро. Ты ж понимаешь: дело серьёзное.
- Пал Викторыч… - говорит оперативник голосом, от которого сердца тают.
- Ну ладно, ладно, - соглашается следователь. – Думаю, минут тридцать максимум. Почитаю, что это за писуля. Спецдонесение добью. Ну и всё – домой, баиньки.
Оперативник разворачивается на носках и выходит, а следователь начинает вчитываться в строчки. Сначала ему тяжело, но потом, привыкая к почерку – всё становится понятным. И в какой-то момент даже он, видавший виды, немного бледнеет. И даже зеленеет – чуть-чуть.
«Прости за почерк. Писать левой рукой только учусь. Мне тяжело сейчас, нужно привыкать ко многому. Всё сначала! Всё заново. Но я знаю, что Тебе – тяжелее. И мы все Тебя любим: и Петька, и Костик, и я. Они часто у меня спрашивают, где папка. Я им отвечаю, что Ты уехал в командировку.
Хочу рассказать, как мне плохо без Тебя. Я так привыкла засыпать и чувствовать Твоё тепло. Помнишь, как один раз у нас в доме была авария, что батареи замёрзли? Честно, я тогда даже не почувствовала холода. Ты меня грел, и было хорошо. Ты и душу мне грел, и тело. Сейчас кровать моя… Ну, то есть наша кровать – холодная. А вместо правой кисти у меня теперь протез.
Мне очень повезло, что за меня взялся хороший врач. Если что, это женщина. Она сказала, что протез нужно делать через месяц-два после того, как руки не стало. Иначе огрубятся нервы – и всё. Всё оплачивает фонд. Потом расскажу. Мне делают протез, но это небыстро. Будет у меня рука, как у робота. А пока что ношу силиконовую перчатку. Просто, чтобы люди не оборачивались.
Сначала было тяжело привыкнуть, без руки. Особенно первый год. У меня часто болела кисть – та, которой нет. И чесалась всё время. Я буквально сходила с ума! Как может болеть то, чего нет? А потом начинала думать о Тебе. Тоже ведь получается, что Тебя как будто нет. Но сердце болит. Значит, на самом деле Ты есть?
Событий практически нет, Петька и Костик в школу ходят. Им пришлось мне помогать, иначе ничего бы не вышло. Одной рукой готовить трудно, сам понимаешь. И убирать. Но я всё равно стараюсь, а мальчики в этом мне помогают. Нам дали социального работника.
Её зовут Гульфа, приходит на два часа каждый день. Полы моет, окна протирает, выбрасывает мусор. Лучше бы денег дали, правда? С деньгами сейчас затруднительно. Всё дорожает: и масло, и крупы, и яйца. Мы экономим, чтобы Тебе что-нибудь купить и отправить. Убеждена, что там, за колючей проволокой, всё в разы сложнее, чем тут – на свободе.
Мне бы очень хотелось помогать Тебе деньгами. Но из школы меня уволили, а пенсии едва хватает. Я займу денег, найму Тебе лучшего адвоката, он обязательно Тебя вытащит! И мы снова будем вместе: Ты, я и наши два славных мальчика.
О боге хочу сказать. Думаю, господь послал нам испытание. Нам с Тобой, ведь так и бывает, правда? Часто прокручиваю события того дня… Могло ли всё пойти по-другому? В какой момент и почему мы не остановились? Наверно, не смогла подобрать правильных слов. Не смогла объяснить Тебе, что Ты ошибаешься, и что мысли мои – с Тобой и только с Тобой.
Я хочу, чтобы Ты знал: я Тебя ни в чём не виню. Я и судье сказала, что претензий не имею. Но он всё равно дал Тебе девять лет. Девять лет! Как это было больно! И хотя многие хлопали (чтоб у них руки отсохли!), я плакала. Каково это – понимать, что на девять лет оторвали любимого человека?!
Когда меня из школы выгнали (а так ведь и было!), это меня тоже расстроило. Но – меньше, куда меньше, чем приговор Тебе. Я ведь условное просила! Уж и не знаю, где они найдут такого учителя, как я. Кто будет сеять свет в душе детей? Прививать им слово классиков, язык Тютчева и Достоевского?
Я знаю, что Тебе читать раньше не нравилось. Но, наверно, сейчас только чтение Тебя и спасает. Чтение и наши молитвы. Хотя, конечно, Тебе самому решать, верить в бога или нет. Тут я не стану ничего навязывать. Кстати, я в церковь хожу. Там очень добрый батюшка, он даёт мне и мальчикам овощи и рис. И говорит, что господь мне силы дал, как на двоих.
Тебе бы батюшка понравился. Ему уже лет пятьдесят или шестьдесят, у них бороды такие, что не разберёшь. Батюшка разговаривает с нашими Петькой и Костиком. Он их уговорил ходить в воскресную школу. Они ходят, а как же! Там чай дают, печенье. Я им пока что ничего не могу позволить из сладкого. Недавно купили для Тебя зефир, чтобы отправить в посылке. Так Костик съел! Уж я ругалась…
Я знаю, что Ты на самом деле меня любишь. Иначе Ты бы отрубил мне не одну руку, а обе. И тогда я уж точно не смогла бы писать, стирать, готовить для наших мальчиков. Что если бы хотел убить – убил бы. Облил бы бензином, выбросил бы с девятого этажа – нашей квартиры. Конечно, Ты просто хотел, чтобы я пришла в себя, чтобы задумалась.
Я знаю, что сама виновата в том, что произошло. Всё равно из школы пришлось уйти, нужно было послушать Тебя. Мы с мальчиками каждый день делаем отметку, прошло уже 2 года 4 месяца и 18 дней. Значит, скоро Ты выйдешь. Скоро Ты к нам вернёшься. Мы будем тебя очень ждать. Держись там».
- Пал Викторыч! – в дверях следственного кабинета стоит он – полковник Чапаев. Батя, господин и начальник колонии. Чапаев злится. Нервничает.
Уж он любит свою должность. Нет, ему на заключённых – плевать, но в пределах разумного. Просто все знают, что Чапай деньги лопатой гребёт. «Лопаткой» - всегда поправляет он. Всё через него. Не колония – город! Настоящий город.
- Да, товарищ полковник, - отвечает следователь и уважительно встаёт, протягивает руку. – Здравия желаю.
- Ну, что скажешь, Пал Викторыч?! – спрашивает полковник, достаёт «Мальборо» и прикуривает самодельной зажигалкой. Протягивает ему сигарету. Хороший табак.
Едкий дым заполняет комнату. «Зачем я тут? – думает следователь. – В этих прокуренных кабинетах… Что я здесь ищу? Столько лет…» И думает много чего ещё. Что тюрьмы надо бы распустить – и закрыть. Что никто не исправится тут. Что нет главного в тюрьме: молитвы и раскаяния. Покаяния нет! Что никто так и не поймёт, что натворил, в этих стенах.
- Что тут скажешь, полковник, - говорит Павел Викторович после долгой паузы. – Не похоже на убийство. Борозда одна на шее. Да тут ещё и письмо… Повесился он, к бабке не ходи.
- Что, думаешь, сам?! – удивляется Чапаев. – Иди ты! А фраерился как, как ерепенился! Мы с ним намучались. Прикинь, пишет и пишет, пишет и пишет! Прокурор приехал, давай эту мразь слушать! Записывает. А мне – объяснительные пиши. Да я говорю – к стенке его надо, к стенке. Ты же в курсе, да? Это тот самый, что руки жене отрубил. Грязь, падаль, мерзость. Я бы его…
Чапаев замолчал. Затянулся дымом. Это он только с ним, следаком, такой разговорчивый. Обычно молчит. Павел Викторович тоже немногословен. Весь в себе. Да, тюрьмы распустить, а всю падаль – к стенке. Это логично.
- Да ладно… - продолжает Чапаев. - Ну, а с другой стороны… Это же хорошо, да? Уж его тут и не любили… Уж его тут и били. А он сам себя – к стенке.
И долго, нудно рассказывает историю о том, как москвича «учили» местные. Что к нему пришлось спеца приставить – а то заучили бы до смерти. Что все газеты и сайты ему, полковнику, плешь проели, просили инсайдов. Это ж надо: жене руки отрубил!
- Знаешь что? – вдруг спрашивает Чапаев. – Вот так, между нами. Так и лучше, да? Умер – и умер. Сам себе судья, да? Но я бы его…
Павел Викторович молчит. Пожимает плечами, неопределённо. Потом они вместе расписываются в протоколе осмотра, акте приёмки, жмут друг другу руки. А потом полковник идёт в кабинет, достаёт бутылку виски – и пьёт, пьёт. И думает о том, что нет в тюрьме главного: раскаяния и молитвы. А раз так, не лучше бы их закрыть? Не лучше бы распустить?
Автор: Григорий Грошев