Наконец-то на работе стало посвободнее, поэтому... будем всё же выглядывать периодически за пределы зимы, Иркутска и работы моей. Дверь в лето? - однозначно:
Немножко подскажу город, куда мы поедем - одной фотографией:
Когда я смотрю фотографии и хроники - вижу обвислые или пышные усы Хабалова, Протопопова, Милюкова... хитрое круглое лицо Родзянко, то думаю, что всё было предопределено. И всё, конечно, к лучшему...
"Тогда Авдотья опускала полог, садилась на кровать, аккуратно вытягивала руки на мощных своих коленях и, уставив куда-то неподвижный, отсутствующий взгляд, заводила на всю квартиру тоненьким, "долгим" голосом, точно плача:
А как родимая сторо-о-онушка...
И дальше она не могла пропеть ни одного слова, сразу, мгновенно, мелкие слёзы заливали её широкое лицо, и она плакала тем же тонким, тоскующим голосом, без слов, без жалоб, лишь время от времени выводя свою единственную фразу:
А как родимая сторо-онушка...
Непонятная, тягостная тревога начинала томить меня, когда тонко пела-плакала Дуня в нашей опустевшей вечерней квартире, за тёмным свои пологом у гладкой сырой стены.
Мы теребили её: - "Дуня, Дуня, не пой, страшно", но она, неподвижная, с окаменевшим, разъеденным слезами лицом, с покрасневшим носом-уточкой, казалось, не слышаала нас, пока мы сами не начинали реветь в голос. Тогда она, словно проснувшись, кидалась к нам:
-Ай, тошно моё лихо! Ну, вы цего? Вы цего? Вам плакать нельзя, у вас папа-мама есть...
-А зачем ты плачешь?
-Так. У меня мамы нет. Папы нет. Сиротка я. Гужово вспомнила. Братуху жалко. Была бы грамотная - письмо бы написала.
Её главной болью и горем была её неграмотность. Она неуёмно стыдилась, что "тёмная дура", безграмотная, мучилась этим, хотя за Невский кругом были неграмотные - и дворник, и водовоз, и полотёр, и много жильцов и жиличек. Но им это было всё равно, а Дуня страдала оттого, что неграмотная и на наши книжки смотрела, как голодный смотрит на хлеб"
Ольга Берггольц, "Дневные звёзды"
В общем, это и была подсказка - куда мы нынче едем? Все, кто знаком с творчеством "ленинградской Мадонны" - поэта Ольги Берггольц, те знают, что в годы Гражданской войны она с сестрой и мамой жили в Угличе в... монастырских кельях. Ну, это была распространённая практика в то время - устроить из церкви что-нибудь вроде общежития... понятно, что детское воображение это поразило в своё время не меньше, чем история царевича Димитрия.
Меня, кстати, поразил герб - этот мальчик с ножиком на нём... кстати, не одного царевича убили в Угличе. Там было несколько невинно убиенных мальчиков, отсюда несколько мрачный ассоциативный ряд возникает...
На гербе города - царевич с ножиком, а в церкви выставлена дарохранительница (тут просится какое-то более подходящее церковное слово, но вылетело из головы моей), в которую вделаны орешки, которые он держал в руках перед смертью... вижу, что один спёрли рассыпался в труху, видимо...
Ну и... тот самый (!) колокол, который выпороли, вырвали ему язык, разорвали ухо и... на санях увезли в ссылку, в Тобольск. Там он пробыл триста лет (туристам показывают в тамошнем Кремле место, где он висел), а сейчас возвратился в Углич, и колокол знаменитый показывают за деньги туристам в церкви Димитрия на крови:
"И вот я помню, как тогда, когда мы жили с мамой в Угличе и я еще верила в бога, мы каждым год пятнадцатого мая — в день царевича Димитрия — шли к обедне в церковь Димитрия на крови, а потом, как и все угличане, проходили через музей, под колоколом, и ударяли в него, и над самой головой раздавался его густой, стонущий, угрожающий, какой-то темный звук, идущий откуда-то издалека, из бездонного прошлого, и в то же время как будто из твоей груди. И если валдайская дуга отзывалась и звенела в сердце снежно искрящейся неистовой печалью и радостью, то гул колокола исходил из души как некой сумрачный восторг, почти гибельный, но желанный.
…Приехав в город детства, и не застала там уже валдайской дуги и не услышала ее серебряного рыдания… И садик вокруг музея был вроде ощипан, да и в самом музее много чего не было. Молодой и, как говорится, «не шибко образованный» заведующий музеем, с круглым равнодушным лицом, равнодушно водил меня по музею, почти ничего не в силах объяснить, и у меня было только одно желание чтобы он молчал, чтобы не мешал он мне прислушиваться к нахлынувшим звукам, запахам, воспоминаниям милого и сурового нашего детства. И когда мы вошли в палату Димитрия и я увидела колокол на том же самом месте, я и его гудение услышала в себе… Но мне захотелось проверить себя: так ли я слышу его после стольких лет такой моей жизни, после Великой Отечественной войны, после ленинградской блокады? Я знала, что обычай проходить под колоколом давно не существует и, вероятно, просто забыт… И вдруг неодолимое, странное желание охватило меня. Мы были один в палате с заведующим музеем.
— Можно, я ударю в этот колокол? — спросила я его.
Он взглянул на меня, как на помешавшуюся, — он ведь не знал старинного обычая, да навряд ли знал и историю колокола.
— Пожалуйста, — испуганно сказал он.
И я стала под колокол и с силой дернула за веревку. И он запел и загудел над моей головой, как тогда, но звук этот для меня все-таки был полон теперь новой силы и нового значения: это был голос, предупреждающий всех, кто вновь вздумал бы обидеть дитё войной, голодом, сиротством, что возмездие на страже, что колокол-поэт первым призовет к нему.
Прикоснувшись к щербатым, густо и грозно поющим краям колокола, я сказала про себя не так, как в детстве, но властно и продуманно: «Это моё!"
Ольга Берггольц
Ну, а ещё поражает воображение ширина, мощь и красота Волги, виды на неё и на старенькую ГЭС:
Ну да обо всё по-порядку!.. В Угличе меня сперва поразили разбитые дороги, а потом - ярко-синие купола, густо усыпанные золотыми звёздами... мы въехали в город в дождь, серость, грязь и... монастырь светился как чудо расчудесное, помню.
А потом мы обустроились и пошли гулять, а там уже и солнце выглянуло, и заиграло мириадами капель на траве, на ветках деревьях, на лепестках шиповника...
Мы гуляли, гуляли, а потом смотрели потрясающий закат над Волгой и... не влюбиться в Углич было невозможно: просто перелистайте несколько фотографий в галерее (помните, что первые впечатления - всегда самые сильные!.. наутро, понятно, восторги поутихли и любование было уже спокойным, "осознанным", как сейчас модно говорить):
Да, на самом деле я про Углич уже немного писала вот здесь:
...просто руки не доходили описать всю красоту города, всю его печаль, всю его историю, подёрнутую флёром трагичным - из-за того, что здесь по сути перевернулась страница нашей истории и не бесшумно, а под набат колокола...
Да, я прекрасно понимаю, что этот сын Ивана Грозного вряд ли мог бы претендовать на престол (дело в том, что официально церковь признаёт лишь только первые три брака, а царевич Димитрий был рождён уже в браке с Марией Нагой, который ну никак уже не мог считаться легитимным... напоминаю, что самый грозный наш царь был женат семь раз (по одним источникам - восемь раз). Кроме того, мальчик был болен "падучей" болезнью (эпилепсией), поэтому вряд ли бы смог править, но... тут просто были затронуты глубинные струны гнева народного - убили ребёнка и... дальше талантливо можно было на этих струнах сыграть, чем и воспользовались Лжедмитрий Первый и его покровители, Лжедмитрий Второй, Лжедмитрий Третий...
Давайте просто полюбуемся главной площадью, которую мы каждое утро, выйдя из гостиницы, пересекали... она, поверьте, хороша в любое время суток:
Сны, кстати, здесь снились тяжёлые... помню, что над кроватью в гостинице висела какая-то батальная сцена, и во сне я раз даже кричала, т.к. меня разбудила страшная ночная гроза, а я решила, что началось... сами понимаете, что (и в какое время мы с вами живём).
"Есть такой сон и у меня: мне снится город детства — Углич, куда мать увезла сестру и меня из Петрограда в 1918 году и где прожили мы почти два с половиной года, пока отец далеко на юге воевал с белыми. Мы жили то на одной, то на другой улице в разных домах, но дольше всего по ордеру горкоммуны в келье Богоявленского девичьего монастыря; это было наше последнее жилье в Угличе. Наш корпус был самым дальним, угловым, он стоял в конце монастырской стены, близ дремучего садика, над глубоким, притаившимся под огромными липами прудом, а в школу мы иногда ходили не по улице, а по темному коридору в толстой каменной монастырской стене. Ходить по этому коридору было страшно, зато в оттепель не промокали валенки. А школа помещалась в том же монастыре, на другом конце, в красном кирпичном здании, которое раньше называлось «покоями» и стояло прямо напротив высокого белого собора с пятью синими главами, и главы были усыпаны крупными золотыми звездами".
Ольга Берггольц, Дневные звёзды
Школа по-прежнему во дворе монастыря:) внутри. На ней есть памятная доска теперь...
"Утры", впрочем, в Угличе были безмятежные, нежные, умытые росой, подсвеченные солнцем. Жары не было, а к вечеру от Волги и вовсе тянуло приятной прохладой... иногда накрапывал дождик. В общем, очень красивым и гостеприимным запомнился Углич дневной, а ночной... ну, вероятно, ночные кошмары - это расплата за хорошие дни:
И покажу немного разномастных кадров города:
Сейчас, когда я пишу эту статью (зимой) - время зависать в "Твоей полке". Значок Углич напомнил о том летнем путешествии (и Муром, и Горький, и Кострома... а каждый третий значок это Суздаль, потом уже Владимир, Ярославль, Пятигорск, Ленинград, - ничего не меняется в сфере туризма:), но Углич просто самый красивый - вот он - в серединке:
Необходимо упомянуть, что мы сходили на местную ГЭС, меня удивило, что фактически на территории есть храм Иоанна Предтечи, а оказалось, что в 1663-ем году тут зарезали мальчика Ваню Чеполосова - местный маньяк завёл в болото и пырнул ножом в ухо... на этом месте родители ребёнка заложили церковь. И церковь богато украшена изразцами, поэтому ГЭС чуток перенесли в сторону, хотя Паисиев монастырь безжалостно ликвидировали, но на церковь покушаться не стали, ибо мальчика Пётр Первый канонизировать отказался - мол, что за культ мальчиков кровавых, значит, в Угличе, но... в народе это мученик.
Изразцы знатные - купила таких маме и подруге, которая оценит.
Вообще Кремль тут душевный. Ходит толстый кот, на которого я сперва думала, что беременная кошка, но на объявлении у домика под деревом прочла: - Кота не трогать! Ему 17 лет, дайте дожить спокойно! Туалет стоит 15 рублей, а на кассе внутри продают ведро красной смородины за 500... не уверена, что туалет - лучшее место для продажи... Ещё тут живёт грач (или ворон?) Кеша без одного крыла... фоток нет, ибо всё самое интересное показывают, когда ты без телефона в руке:
В течение дня в Углич пришли четыре круизных лайнера. Местные жители торгуют сувенирами, всё это напоминает школьные ярмарки, но только с рыбой и ягодой... а один дедушка полдня играл на баяне вальс "на сопках Манчжурии", а потом плавно он у него переходил в ламбаду. Из начала двадцатого века в конец, правда?
Тут жизнь отстаёт от иркутской в среднем лет на двадцать, и мне тут хорошо: это я турбину гидроэлектростанции фотаю через забор. Близко ГЭС не фоткаю, а то вдруг решат, что я шпионка:
Заинтересовал меня и "посёлок ГЭС" (это для иркутян;) неподалёку, разумеется...
Напомню, что Углическая ГЭС - одна из первых в нашей стране:
Да, я помню, что без еды статья никому "не заходит". Покажу, чем мы питались в кафе... дай Бог памяти... сейчас полезу в карты. "Гости" это заведение называлось. Ещё рядом была неплохая "Русская кухня", но там музыка слишком для меня бойкая с утра... мне бы с утра что-то невнятное и успокаивающее. Желательное так, чтобы слов не разобрать...
Вдруг подумала, что статья вышла немного хаотичной, похожей на сон... ну, пусть будет сон про Углич. Иногда страшный.
Вот этот трактор тут стоит как напоминание об эпохе коллективизации и девушке-трактористке по имени Зина Зотова, которую убили кулаки-крестьяне:
Туристы и местные в шутку говорят "трактор на крови" (раз рядом "храм на крови")... наверное, трактор интересует всех не меньше церквей, куполов, башен и крестов, т.к. уж больно инородно он смотрится на территории Кремля, где всё посвящено веку шестнадцатому, а тут... трактор столетней давности (даже чуть моложе). Но зато он заставляет встрепенуться и начать искать информацию о нём во всезнающем Интернете.
Ну и напоследок хотела показать Дивную церковь:
Сие есть образ Троицы и в русской архитектуре. Шатры олицетворяют – Отца, Сына и Святого Духа. Успенская церковь Алексеевского монастыря в город Углич получила название Дивной...
Во времена Смуты монастырь крепился, монахи не сдавались полякам, несколько яростных штурмов были отбиты с потерями для нападавших. Тогда поляки с нескольких сторон подожгли монастырь, и ворвавшись в него, учинили расправу: находившие внутри 500 человек были убиты, а иные, укрывшиеся в подклете собора, заживо засыпаны землёй.
Были уничтожены еще два угличских монастыря и городские посады:
- Нечестивии же имаху монастырская имения, и чистых дев и чистых жен и инокинь постниц оскверняху и побиваху;
- Иереи Божии умроша лютою смертию, бяху пытаемы и посечены мечем, тако скончахуся;
- Тако вси блаженнии страдальцы умроша» …
Настоятель Паисиева Покровского монастыря Антоний вышел к осаждавшим с распятием в руках, и во имя Господа призвал не проливать кровь мирных людей, укрывшихся в обители. Стоявший поблизости «жолнеж» рассёк игумена саблей вместе с распятием...
Паисиев монастырь, кстати, теперь "на дне" Волги, а вот знаменитая фёдоровская икона из главного собора города (с синими куполами, чьи звёзды так манили юную Лёлечку Берггольц) сейчас в Кремле, и я порадовалась, что можно так близко рассмотреть её...
Так странно, что я сейчас вижу то, что было в раннем детстве Ольги Берггольц, а то, что было в СССР и в 90-ых не застала:
"…Было около пяти часов утра, когда сонная дежурная городской гостиницы — одноэтажного деревянного дома с резными наличниками — отвела мне номер; в маленькой продолговатой комнате была постель, где подушка дыбилась уголком, стол под старенькой скатеркой, кушетка, над ней старинное зеркало в ореховой раме и на подоконнике большого окна — высокие, пышные, ярко-розовые герани. А из окна, за купами деревьев и кровлями, строго, печально и стройно возносясь в чуть голубевшее небо, виднелись три шатра Дивной — церкви Алексеевского монастыря, три с половиной столетия назад названной так народом за свою поистине дивную архитектуру. Было очень тихо, только еле слышно шептал в листьях маленький светящийся дождик, и запах мокрой травы вливался в открытое окошко, а порой бесшумно падал на подоконник розовый лепесток герани…
«Вот и хорошо, — подумала я, — точно всегда тут жила. Теперь ничего не буду ждать, ничьих писем, ничьих телеграмм — даже с призывом вернуться, и никуда-никуда не буду торопиться, даже к нашей келье и школе… Успею».
Я добросовестно попыталась уснуть, но, неподвижно полежав в постели около часа, вскочила: нет, надо пойти «к нему». Надо, надо пойти и дойти, хотя почему-то вдруг страшно. И я пошла «к своему собору». Он был виден отовсюду — теперь не синими, а почти черными куполами в еле заметных ржавых звездах, и все-таки я долго, как во сне, шла к нему, кружа забытыми улицами. Дождик перестал, город понемножку пробуждался, неясный жемчужный рассвет перешел в утро. Отодвинув рукой пышные герани, из окошек осевших в землю домиков глядели на меня бессонные старухи, и широкие улицы, как в детстве, были покрыты пушистой зеленой травкой, и по улицам неспешно расхаживали многочисленные гуси с умилительно безобразными подростками-гусенятами. Огнепёрый великан петух — несомненный потомок того самого петуха, что оставил отпечаток своей гигантской лапы на Петушином камне, некогда лежавшем в конце Петуховой улицы, — огнепёрый и огнехвостый петух взлетел на глухую деревянную калитку с железным кольцом и упоенно закричал оттуда. А я все шла, и собор был все ближе… И чем ближе я к нему подходила, тем яснее видела, что нет на этом месте ничего похожего на детство и счастливый сон. Нет, не было корпуса с нашей кельей. Просто не было на земле. Не было темного пруда и лип, которые должны были греметь круглыми своими листьями, не было сада, где жил старичок, не было стены, идущей к собору и школе. Ничего похожего не было".
А я вам говорю, что нет
напрасно прожитых мной лет,
ненужно пройденных путей,
впустую слышанных вестей.
Нет невоспринятых миров,
нет мнимо розданных даров,
любви напрасной тоже нет,
любви обманутой, больной,
ее нетленно чистый свет
всегда во мне, всегда со мной.
И никогда не поздно снова
начать всю жизнь, начать весь путь,
и так, чтоб в прошлом бы — ни слова,
ни стона бы не зачеркнуть.
Ольга Берггольц