— Ну что с тобой опять? — спрашивает мама, закатывая глаза.
— Ты всегда находишь, о чём переживать. Мы раньше жили и ничего, никаких тревог и панических атак у нас не было. Всё через трудности проходили, а ты не можешь просто взять себя в руки? Выпей пустырника в конце концов.
Я молчу. Что я могу ей ответить? Как объяснить, что мои «переживания» — это не просто плохое настроение? Что я не могу просто «взять себя в руки», потому что руки дрожат так, что я не могу удержать кружку?
— Ты просто ничем не занимаешься, — добавляет отец, глядя на меня поверх газеты. — Вот у нас работы было столько, что некогда было думать о таких глупостях. Найди себе дело, займись спортом, на улице погуляй. Тебе станет легче.
— Я пыталась, — отвечаю я тихо. — Я бегала по утрам, ходила в спортзал. Но это не помогает.
— Конечно, не помогает! Ты себя просто накручиваешь! — раздражается мама. — Всё у тебя в голове. Ты думаешь слишком много.
А как им объяснить, что это не я думаю — это мысли накатывают, как лавина, захлёстывают, не оставляя мне ни шанса? Что я не могу выключить их, как выключают телевизор.
— Что у тебя за жизнь такая? Молодая, здоровая, что тебе не хватает? — продолжает отец. — Мы в твои годы и не такое терпели. А ты сидишь, всё из себя жертву строишь. А что с тобой дальше будет? К 40 годам вообще развалишься?
Эти слова — как удар. Я знаю, что они хотят мне помочь, но неужели они не видят, что это не капризы? Что я борюсь каждый день?
— Я не жертва, — пытаюсь сказать я, но голос звучит так тихо, что его едва слышно. — У меня тревожное расстройство. Это не то, что я могу контролировать.
— Тревожное расстройство, — повторяет мама, с лёгкой насмешкой в голосе. — Это тебе кто-то внушил. Вон в интернете начиталась или к каким-то психологам ходила? Им только деньги с тебя тянуть.
Я пытаюсь объяснить. Говорю, как иногда мне становится страшно выйти из дома. Как я боюсь толпы, боюсь позвонить кому-то, боюсь, что моё тело меня подведёт — руки задрожат, сердце начнёт бешено стучать. Как в самый неожиданный момент на меня накатывает паника, и кажется, что я умираю.
— А что ты от нас хочешь? — резко спрашивает отец. — Чтобы мы на тебя смотрели или жалели? Жизнь трудная, всем тяжело. Но ты не ребёнок, чтобы ныть. Справляйся.
— Я не прошу жалости. Я прошу понимания, — говорю я, и голос мой дрожит. — Я просто хочу, чтобы вы видели, что мне тяжело, что это не каприз, не слабость.
— Да у тебя всё есть! — с досадой бросает мама. — Крыша над головой, еда, работа. Что ещё нужно? Радуйся тому, что имеешь.
И я снова замолкаю. Потому что знаю, что они не поймут. Для них тревога — это просто эмоция, которая должна исчезнуть, если ты занят делом. Они не видят, как я каждую ночь ложусь спать с мыслью: «Может, завтра будет легче». И каждое утро просыпаюсь с тем же грузом на плечах.
Я не злюсь на них. Я понимаю, что они выросли в другом мире. В мире, где о ментальном здоровье никто не говорил. Где с детства учили молчать, терпеть, держать лицо. Но от этого боль не становится меньше.
Я бы хотела, чтобы они хотя бы раз посмотрели на меня и сказали: «Мы не понимаем, через что ты проходишь, но мы рядом». Мне не нужна критика, не нужны советы.
Мне нужно только одно — чтобы меня услышали.