Реанимация редко даёт передышку. Мы привыкли к тому, что жизнь и смерть здесь — соседи. Но бывает, что один случай способен стереть грань между личным и профессиональным. Так было в тот день, когда на дежурство привезли беременную женщину.
— ДТП, 28 недель беременности. Давление нестабильное, множественные травмы. Плод жив, но есть признаки гипоксии, — проговорил фельдшер, перекладывая её на каталку.
Она была без сознания. Молодая, лет 30, лицо изрезано осколками стекла. Её живот, некогда круглый и спокойный, теперь выглядел напряжённым, как натянутая струна. Я мельком заметил кольцо на её пальце — тонкое, из белого золота. Видимо, недавно поженились.
В реанимации привычная суета превратилась в бешеный ритм. Одновременно мы боролись за двоих: мать и ребёнка. КТ показало повреждение внутренних органов, вероятный разрыв селезёнки, а также внутреннее кровотечение.
— Если не стабилизируем, потеряем обоих, — проговорил хирург, готовясь к экстренной операции.
Операционная стала ареной битвы. Хирурги пытались остановить кровотечение, восстанавливая разорванные сосуды и ткани. Одновременно с этим мы контролировали сердцебиение плода. Монитор показывал, что ребёнок задыхается, его крохотное сердце билось всё медленнее.
— Решайте, что делать! — крикнул анестезиолог.
Я смотрел на её живот и понимал: времени нет. Если мы будем тянуть, погибнут оба. Я вызвал акушера. Решение было принято — срочное кесарево сечение.
Первые минуты операции были похожи на борьбу со временем. Мы едва успели. Когда ребёнка достали, он не дышал. Маленькое, синюшное тело весом чуть больше килограмма лежало на руках неонатолога.
— Начинаю реанимацию! — крикнула она, пока мы боролись за жизнь матери.
Каждая секунда казалась часом. Мы вводили препараты, проверяли параметры, сдерживая кровопотерю. В другой части операционной звучали команды:
— Интубация! — крикнула неонатолог. — Дайте кислород!
Ребёнок заплакал. Это был самый тихий, самый отчаянный крик, который я слышал. Но он дышал. Его подключили к аппарату искусственной вентиляции и унесли в отделение интенсивной терапии для новорождённых.
Но мать оставалась в критическом состоянии. Её сердце то замирало, то билось с перебоями. Хирург боролся за неё больше трёх часов. Когда кровотечение наконец остановили, мы все выдохнули.
— Давление стабильно, — произнёс анестезиолог.
Но расслабляться было рано. Теперь началась борьба за её мозг.
Сутки она провела в коме. Рядом с ней сидел мужчина, её муж. Он не говорил ничего, только смотрел на неё и сжимал в руках пеленку, в которой увезли их ребёнка.
— Она справится? — спросил он, не поднимая глаз.
— Мы сделали всё, что могли. Остальное зависит от неё, — ответил я, хотя сам не был уверен.
На вторые сутки её состояние начало улучшаться. Давление стабилизировалось, анализы показывали, что её организм постепенно восстанавливается. Когда она впервые открыла глаза, её муж был рядом.
— Где мой ребёнок? — прошептала она.
Мы отвезли её в отделение крохотных пациентов. Её сын лежал в инкубаторе, подключённый к аппаратам. Но он жил. Она протянула руку и коснулась стекла, а потом тихо заплакала.
Прошло несколько недель. Она восстановилась и выписалась. Малыша перевели в обычное отделение, и вскоре он тоже отправился домой. Иногда мне кажется, что эти двое научили меня главному: никогда не сдаваться, даже когда шансы на исход кажутся ничтожными.
В тот день реанимация выиграла.