Я сегодня пересадила две туи. Работалось тяжело. Мало спала. Носилась ночью по новостным каналам: то нервно хихикала над забавными мемами про орешки, то тревожно выискивала на них же первую реакцию не вчера с ума сошедшего мира.
С утра, еле проснувшись, рассматривала в окно корабли. Их в эти дни на море непривычно много. Давно такого не было. Стоят в шахматном порядке, словно в боевом строю. Неспроста?
"Да, нет, - успокаиваю себя, - просто штормовое предупреждение объявили.".
Какое-то щекотливое чувство тревоги смешанное с отчаянным любопытством. Однажды я, совсем маленькая, потерялась на улочках чужого приморского города. Такое же чувство было – и страшно, и любопытно.
А ещё помню уже в пионерском детстве, мы с девочками часто обсуждали возможность ядерной войны. Называли её атомной. Кстати, нападения китайцев тоже опасались.
Этими разговорами мы запугивали себя ужасно, и, в то же время, возвращались к ним вновь и вновь, словно нравилось нам щекотать свои нервы. Вроде и серьёзные темы обсуждаем, а вроде бы всё понарошку.
В 1982, когда умер Брежнев, я училась на первом курсе Пермского института культуры. Тогда впервые мне стало страшно по-настоящему. В этот день отменили все лекции и нас студентов распустили по домам. Это спонтанное решение деканата уже само по себе воспринималось устрашающим. Словно нам сказали: теперь всё, вы свободны, выживайте как-нибудь сами.
Над городом висело тягостное ожидание надвигающейся катастрофы. Было удивительно, что до сих пор ходят трамваи, и работают магазины. Война стала неизбежной, а время - тягучим и осязаемым. Где-то за облаками постукивал метроном.
Помню, я сразу из института побежала в Пермский междугородний переговорный пункт. Помните такие? Их ещё называли Телеграфами.
Мне казалось ужасным, что наша семья именно в эти роковые дни разбросана по разным городам – я в Перми, мама в Печоре, брат в Ухте, папа в Печоре, но не с мамой. Таких встревоженных как я оказалось много - очередь на заказы междугородних звонков была бесконечной. И гнетуще тихой.
Потом были разные годы – то череда похорон у кремлёвской стены, то бунты и перевороты, то дефолты и голод. То потеря чувства Родины, то его обретение. Только вот страха, что мир вот-вот закончит своё существование, больше почему-то уже не было. И наши детские разговоры-страшилки вспоминать стало даже забавно.
Словно советская эпоха унесла с собой не только чувство стабильности, но и ядерную конфронтацию прихватила тоже. Мир стал другим. Он любил жизнь. По-прежнему он не был справедлив, но и безумно-суицидным не казался. Человечество не стало идеальным, но оно уже не готово было себя уничтожать. Верилось.
На сколько лет наше поколение получило эту передышку? Кажется, лет на 30. Не так уж мало.
И вот опять.
- Как думаешь, до Нового года доживём? - то ли в шутку, то ли в серьёз спрашиваю за ужином мужа.
- Не знаю, - то ли в шутку, то ли в серьёз отвечает он.
И всё-таки, я пересаживаю туи! С утра до вечера, что-то высчитываю с рулеткой, копаю, иногда перекапываю (нет, чтобы с первого раза всё правильно посадить!), поливаю и любуюсь результатом.
Да, я сажаю деревья! И мой посадочный энтузиазм удивительным образом уживается с дурацкими шутками про Новый год.
Я с недобрым предчувствием слушаю международные новости и думаю, как мои пересаженные растения переживут зиму, беспокоюсь, не много ли положила удобрения перед их зимней спячкой, высчитываю, когда я увижу результат своих переделок во всей красе. Наверное, года через три. Через три Новых года.
Этот очередной в моей жизни виток угрозы конца света воспринимается сейчас по-другому. Не так, как в юности.
Очень страшно за страну и совсем не страшно за себя. Раньше акценты были чуть иными.
Что это? Возраст? Усиливающийся с годами фатализм? Или каждое новое дежавю всегда слабее предыдущего?
Я снова и снова с возмущением листаю новостную ленту. И снова и снова с надеждой рисую в тетради очередной зелёный остров. Мне кажется, что мне надо купить ещё один барбарис Оранж Рокет. Да, точно. Нужно повторение этого яркого красного пятна.
И я уже его заказала. До Нового года привезут.
Как хорошо, что у меня есть сад. И ещё, спасибо, что вы со мной.