Высокий темноволосый, в хорошем костюме и ботинках. Длинные ноги.
Оперся тылом о шлагбаум парковки.
Руки в карманах брюк.
Ему бы пошла сигарета в этот кадр, но наверное бросил.
Мимо проходит девушка — ну такая, откалиброванная питерская девушка на тонких высоких ногах, с длинными волосами, отрезанными ровно там, где начинается хорошо прокачанный прогиб в пояснице.
С таким экстерьером неважно какое у девушки лицо и IQ.
Мужчина у шлагбаума энергично вдыхает и меняет положение ног. Он бы подобрался и сделал стойку будь чуть более животен, но он очеловечен, поэтому вот так.
Видно как у него меняется взгляд — в глазах включается внутреннее кино: в кадре он,
и снова он,
и он в таком ракурсе,
и вот так,
а теперь так,
девушка в этих кадрах имеет декоративно-прикладную функцию
"отличный реквизит попался, льстит с таким эээ .... работать, девушка что надо, класс, высокий стандарт тела"
Я наблюдаю из окна машины — считай, партер первый ряд — и думаю: а ведь всё что сейчас происходит в этом его кино — происходит не с ним.
Это некий мета-мужчина проживает сейчас через него свою мета-маскулинность об эту девушку.
И она для него не именно эта девушка, а тоже мета-женщина.
И когда этот высокий у шлагбаума подкатит к проходящей мимо девушке, весь лучась не собой, а тем вечномужским сущим, то — если ему повезет войти в резонанс — девушка откликнется, и они поладят на какое-то время.
Поладят, потому что попадут в поле где нежатся друг о друга две стихии, и благодать этой неги пропитывает собой и аватары его участников — то есть мужчину и женщину.
Таков механизм — сквозной алгоритм пола, прописанный в человеке.
Кстати, всякий влюбляющийся в Петербург, тоже подвергается его метафизическим чарам, а не просто пленяется физическим экстерьером зданий, и сладостными изгибами воды, одетой в набережные.
Всякий, ударенный его эстетикой как болью, мечется по нему в поисках анэстезии - а это та еще аддикция.
*
Когда я была молода и прекрасна я ничего не понимала про мужчин.
Мне казалось, что если мужчина тебя полюбит, то тотчас перестает жить собой и начинает жить тобой, иначе что же это за любовь, и вообще зачем всё.
Куда при этом мужчина девает сам себя мне было невдомек, да и неважно: женщина всё что видит формует под себя — это ее женский алгортим, ее способ толкования мира, ее противостояние хаосу и ужасу.
В ней ведь тоже орудует мета-женщина, и каждая девочка — ее носитель с рождения.
Каждый мужчина получающий сладкий ожог взгляда о женщину, и каждая женщина, которую обдает этим выбросом, запитаны на самих себя.
они друг другу — кресало, чтобы пустить огонь, и увидеть в его свете немножко себя, ибо вокруг и внутри — тьма незнания.
Оба любят этот огонь — и в его свете немножко друг друга, совсем чуть-чуть, даже когда кажется что сильно.
Невозможно любить сильно другого, поначалу любишь себя в любви, а другой — просто заземление этого напряжения.
И когда со временем люди в паре начинают отвлекаться каждый от себя,
и от пироманского залипания на любовный огонь,
и видеть один другого вне себя, вне связи с собой,
то есть шанс что они и правда друг друга полюбят,
и смогут друг друга вытерпеть без анестезии мета-морока — без которой нет шанса на сближение —
но дальше сами, сами, вырабатывая резистентность к боли от того, об кого живешь.
И это уже не про любовь, которая овладевает тобой, а про количество любви которой овладел ты.
Это как если бы кто не только влюбился в Питер,
и приезжал смотреть и кайфовать,
и заниматься с ним любовью, уколотый адмиралтейской иглой,
а переехал жить и работать в Петербург,
и узнал бы холод малоденежных работ,
и истерики бюрократического пмс,
и убогие окраины,
и дефицит солнца,
и без анестезии отпускной свободы пробивался бы к смыслам и безумию этого города-феномена,
и весь оббился об него,
и прогнул свой контур местами,
и психический метаболизм под него подстроил,
и стал с ним совместим,
и за все эти муки уже не мог бы его не любить.
Но совсем иначе, совсем не так, как когда был просто в него влюблен.