Голос совести России: Толстой в 1890–1900 годы
К концу XIX века Лев Толстой стал не просто писателем, а моральным лидером России. Его идеи о правде, непротивлении злу и критике государства привлекали тысячи людей. Толстой много писал, создавая произведения, которые обсуждали на всех уровнях общества.
На фотографиях этого времени он выглядит мудрым и сосредоточенным. Толстой часто запечатлен за письменным столом или во время бесед с гостями. Эти образы показывают, как писатель становился символом совести целой эпохи.
P.S. - Фотографии колоризированны и отреставрированы с помощью нейронных сетей, часть цветов может отличаться от настоящих.
Если вам нравятся мои статьи, вы можете поддержать нас на сервисе Boosty, это поможет развитию канала:) Спасибо!
Подписка на канал помогает Вам не пропустить новые материалы.
Каждое утро, в любую погоду Лев Толстой отправлялся на прогулку. «Я буду обдумывать свои произведения», – говорил он и просил, чтобы никто не сопровождал его. Начиная с 1908 года, близкие стали сопровождать Толстого во время «одинокой» прогулки. Это было вызвано ухудшением состояния здоровья писателя.
Николай Гусев, личный секретарь Льва Толстого:
«...Лев Николаевич вставал обычно около восьми часов и, умывшись, шел на прогулку. Эта утренняя его прогулка длилась обыкновенно недолго, от получаса до часа. Гулял он почти всегда один, и эти утренние часы уединенного общения с природой служили для него вместе с тем временем, когда он усиленно сосредоточивался в самом себе для того, чтобы в течение всего последующего дня держаться на уровне духовной высоты как в сношениях со всеми людьми, родными и чужими, с которыми приходилось ему сталкиваться, так и во время его собственной напряженной творческой деятельности. Это напряжение духовных сил и сосредоточение в самом себе он называл “молитвой”».
«С ним жить трудно, – сказала однажды жена Софья Толстая, – ведь Лев Николаевич по натуре настоящий деревенский мужик».
В 1905 году Лев Толстой сделал своеобразный подсчет: «А я на лошади проездил несколько лет: с 17 лет до сих пор в среднем по три часа в день, в молодости по восемь–десять часов, выходит семь лет. И не жалею об этом. Самое лучшее. Отлично идет душевная работа».
Валентин Булгаков, секретарь Льва Толстого, писал о нем:
«Он очень любил верховую езду, считал ее лучшим и наиболее приятным способом передвижения... Толстой только в крайних случаях принуждал себя отказаться от верховой прогулки после завтрака. Если шел дождь... надевал непромокаемое пальто, но все-таки ехал; если была гололедица, он ехал шагом, осторожно, но ехал; то же самое – во время легкого недомогания; он мог ехать тихо, мог поехать недалеко, но совсем отказаться от поездки ему было трудно».
7 июля приехали фотографы из «Нового Времени» и сделали много снимков
«В том угнетенном состоянии, в котором он чувствует себя сегодня, – записал личный секретарь Толстого, Николай Гусев, – Льву Николаевичу было это, по-видимому, неприятно. Он ничем не выразил своего чувства, но когда снимали всех за столом, с выдержкой в десять секунд, и все в торжественной неподвижности застыли над кушаньями, торжественность эта, очевидно, показалась Льву Николаевичу до такой степени комичной, что он не выдержал и громко фыркнул от смеха и тем испортил снимок. Стали снимать вторично – и Лев Николаевич опять не выдержал и фыркнул еще раньше, чем в первый раз».
«Лев Николаевич долго любовался присланными ему Чертковым фотографиями, – пишет в воспоминаниях Валентин Булгаков. – «Прелестно! Прелестно! – говорит он, – и как это он… захватит! И ведь до какого совершенства исполнения доведено! Пойду удивить ими Соню и других».
В своем дневнике Лев Николаевич написал:
«Если бы мне дали выбирать: населить землю такими святыми, каких я только могу вообразить себе, но только, чтобы не было детей, или такими людьми, как теперь, но с постоянно прибывающими свежими от Бога детьми, – я бы выбрал последнее».
Из дневника Льва Николаевича Толстого:
«Нехорошо уверять себя, что любишь людей. Где нам любить, когда вся жизнь наша основана на зле? Все, чем я пользуюсь, сделано с проклятиями, сделано поневоле, от нужды, которой я пользуюсь...»
Иван Наживин записал слова Льва Николаевича Толстого:
«Любить дальних, человечество, народ, желать им добра не хитрое дело... Нет, ты вот ближних-то, ближних полюбить сумей, тех, с которыми встречаешься каждый день, которые иногда надоедают, раздражают, мешают, – вот их-то люби, им-то делай добро!.. Вот иду на днях по парку и думаю. Слышу, идет сзади какая-то баба и просит чего-то. А мне как раз пришла в голову нужная для работы мысль. "Ну, что тебе нужно? – нетерпеливо говорю бабе. – Что ты пристала?" Но хорошо, что сейчас же опомнился и поправился. А то бывает, спохватишься да уж поздно».
Почти каждый день Льва Николаевича поджидали под «деревом бедных» или у крыльца дома «нищие и безработные–прохожие, чтобы попросить милостыню или "книжечек почитать", или крестьяне–погорельцы из окрестных деревень за денежной помощью, или тяжущиеся мужики и бабы за юридическим советом, или разного рода городские люди из Тулы, из Москвы, с подобными же целями, или же, наконец, люди, жаждущие поговорить с ним о вопросах нематериальных, духовных» (по воспоминаниям секретаря Валентина Булгакова)
Глядя на этот снимок, Толстой, по словам Анны Чертковой, не раз говорил:
«Ах, если бы Толстой был всегда такой, каким он здесь вышел». Он часто рассылал этот портрет с автографами, заменяя им иной раз очень плохие портреты, присылаемые ему со всех сторон с просьбой о подписи. Однажды он попросил Владимира Григорьевича Черткова сделать с этого портрета побольше отпечатков. «На этом портрете, — сказал он, — я как будто в зеркало смотрюсь... Конечно, в хорошую минуту».
В числе многочисленных посетителей Толстого накануне его 80-летия в Ясную Поляну приезжал народный учитель из Сибири И. П. Сысоев, побывавший до этого в Америке. Он попросил у Льва Николаевича разрешения сфотографировать его для американцев. Привезенный Сысоевым фотограф Баранов снял эти фотографии 11 мая – в день, когда Толстой находился под сильным впечатлением от прочитанного в газете «Русь» сообщения о казни двадцати херсонских крестьян. В этот день Лев Николаевич продиктовал в фонограф начало статьи о смертных казнях – первоначальный вариант «Не могу молчать».
Из дневника Льва Николаевича Толстого:
«Ехал верхом и думал о своей жизни: о праздности и слабости большей ее части. Только по утрам исполняю свое назначение – пишу. Только это от меня нужно. Я орудие чье-то».
Снимок относится к последнему посещению Ясной Поляны Ильей Репиным, сделан по просьбе его жены Натальи Нордман-Северовой. За время почти тридцатилетней дружбы Толстой и Репин впервые сфотографировались вдвоем.
Накануне 80-летнего юбилея Льва Толстого, сидящего под «деревом бедных», снимают сразу два фотографа: для стереоскопа – Петр Кулаков (крайний слева) и на цветной пленке – Сергей Прокудин-Горский.
На заднем плане Софья Андреевна Толстая и четверо крестьянских мальчиков.
«Дерево бедных» – вяз, росший возле дома Толстого в Ясной Поляне. Под ним Льва Николаевича часто ожидали многочисленные просители, крестьяне, нищие, богомольцы.
Владимир Чертков в 1909 году записал слова Льва Толстого:
«Одна из главных прелестей верховой езды, в особенности в моих летах, состоит в том, что молодость и энергия лошади, которых у тебя самого нет, как будто передается тебе. Ты олицетворяешь себя в лошади. Она с такой силой и гордостью выступает, а тебе кажется, что это ты такой молодец».
Владимиру Черткову были доступны минуты, когда можно было «подсмотреть» и снять крупным планом лицо писателя во время непринужденной беседы, наедине со своими мыслями, в момент творчества. Увлекшись работой, Толстой попросту забывал о присутствии Черткова. «...Чертков делал портреты. Это не помешало писать», – записывает он в дневнике в 1909 году.
Если вам нравятся мои статьи, вы можете поддержать нас на сервисе Boosty, это поможет развитию канала:) Спасибо!
Подписка на канал поможет Вам не пропустить новые материалы.