Это был обычный серый день, когда нас с Настей пригласили расписать стены в детской больнице. Задача казалась вдохновляющей: создать яркие рисунки, которые смогут радовать детей. Нам выделили целую стену в палате, и мы решили нарисовать большую лошадь — сильную, добрую, как символ свободы и надежды.
Мы принесли краски, кисти и эскизы, но, оказавшись в больнице, вдруг почувствовали, как тяжело здесь находиться. Вокруг пахло дезинфекцией, а в коридорах мелькали лица уставших родителей и грустных детей.
Мы молча начали работу. Настя взялась за контуры, а я занялся фоном. Линии выходили неровными, как будто наша неуверенность передалась кистям. Мы старались не смотреть друг на друга, но было ясно: настроение у нас одинаковое отрицательное.
— Как думаешь, лошадка тут вообще нужна? — тихо спросила Настя.
Я не знал, что ответить. В тот момент мне казалось, что всё это бессмысленно. Как и чем может помочь рисунок в таком месте? Как он может что-то изменить, если дети здесь сражаются с болезнями, а их родители мечтают только об одном — чтобы всё это закончилось?
Мы продолжали рисовать, но грусть становилась всё увереннее. Лошадка получалась странной: неуклюжие ноги, слишком большая голова, грустные глаза. Мы пытались добавить ей улыбку, но она всё равно выглядела так, будто понимала, где находится.
Когда рисунок был почти готов, в комнату заглянул мальчик лет шести, щупленький, с растрёпанными волосами, и тихо сказал:
— Это лошадка?
— Да, — ответила Настя, оборачиваясь. — Как тебе?
Мальчик подошёл ближе, внимательно посмотрел и вдруг улыбнулся.
— Она как настоящая. Она тоже немного грустит.
Мы переглянулись. Его слова были неожиданно точными.
— А можно я что-то добавлю? — спросил он.
Мы дали ему кисть, и он нарисовал на шее лошадки маленький синий колокольчик.
— Теперь она не одна, — пояснил он и вернулся в палату.
Мы долго смотрели на этот колокольчик, и что-то внутри нас изменилось. Лошадка перестала казаться грустной. Теперь она выглядела живой — с историей, с маленьким другом, который подарил ей звук, как напоминание, что даже в самых тихих местах может быть жизнь.
Когда мы закончили, Настя сказала:
— Кажется, это был наш лучший рисунок.
Я кивнул. Мы больше не грустили. И потом много ещё чего рисовали...