Фёдор с Глафирой в своей-то деревеньке слыли примером: где их ни видишь — всегда вместе, как квашня с крынкой. Жили душа в душу, да так ладно, что даже соседки ворчливые язык прикусили — сказать-то и нечего. Глафира по дому хлопочет, пироги ставит, а Фёдор то за плугом, то в саду пропадает, но к вечерке завсегда на крыльце вместе сидят, солнце провожают.
Так бы и шло всё, да вышло дело одно, что всю их идиллию с ног на голову поставило. Друг Фёдора, Гришка, из города с женой пожаловал. А ведь как встретили! С чаем, да с караваем. Глафира гостей обласкала, комнату светлую отвела, чтоб не стеснённо. Да кто ж знал, что та гостья — баба с огоньком в глазах да повадкой не деревенской — в их дом беду принесёт...
Сначала вроде всё хорошо да гладко шло: Гришка с Фёдором за столом сели, стакан под печёную картошку подняли, за жизнь вспомнили. Глафира хозяйкой хлопочет, гостям то молока парного поднесёт, то закуску какую повкуснее выставит. Жена Гришкина, Дарья, сидит, всё поглядывает вокруг — дом старый, да ухоженный, чистый, хоть с полок ешь.
Глафира её жалеть начала: городская, значит, отдохнуть приехала. На другой день коромысло подала, мол, пойдём, покажу, как воду носить. Дарья посмеялась, да и пошла, а сама глазами стреляет, зубы скалит. И Глафира вроде ничего странного сперва не приметила, да вот только сердце покалывать стало, будто кто ниткой чёрной его стягивает.
Пока мужики во дворе обмозговывали, как старую телегу на дрова пустить, Глафира с Дарьей по хозяйству возились. Вроде бы всё шло своим чередом: Дарья расспрашивала, как и что растить, как птицу кормить, а сама всё смеялась, шутки отпускала. Только Глафира не то чтобы злилась, а внутри что-то свербило. Не нравилось ей, как та Дарья рядом с Фёдором себя держит. То платочек перед ним поправит, то голосок зальёт, как девка на гулянке.
— А что это у вас тут так хорошо да чисто? — спрашивает Дарья раз, глядя на ухоженные грядки. — Всё Глафирина заслуга? Али хозяин руки приложил?
— Ну как же без хозяина, — засмеялся Фёдор, будто смущённо. — У нас всё вместе.
Дарья хмыкнула, а Глафира только плечами дёрнула. «Да мало ли что, — думает, — городская баба. Там у них принято так языками молоть». А потом глянула, как Дарья на Фёдора смотрит, и по спине холодок пробежал.
Вечером, когда сели все ужинать, снова вроде бы ничего: разговоры тихие, смех, квас на столе. Да только Глафира больше молчала. Пила вино из старой чашки да думала, как её муж вдруг для чужой женщины таким интересным стал.
На третий день что-то в воздухе повисло. Глафира видит: Дарья за мужиками увивается, Гришку будто забыла вовсе, а тот будто и рад, сидит, молчит, как пустой кулёк. И Фёдор, как не свой, стал глазки отводить, то к речке сбежит, то на рыбалку с утра уйдёт, хотя до этого лет пять удочку в руки не брал.
«Не к добру всё это», — подумала Глафира, когда ночью осталась одна за своим крепким, как сама жизнь, старым столом.
Мысли в голову разные лезут, то острые, как серп, то липкие, будто паутина. Глафира и так, и сяк себя успокаивает: «Да что я, совсем умом тронулась? Дарья — женщина чужая, Фёдор мой, да по-другому и быть не может». Только не помогает. Сердце тяготится, глаза Дарьины перед собой видит: уж больно лукавые, с искоркой, будто искушают.
Глафира старалась виду не подавать, но с каждым днём всё больше замолкала. Вечером сидит за столом, слова нужного не найдёт, только хлеб рвёт руками. Гости заметили — спрашивают, мол, не захворала ли? А ей не то чтобы худо, но в душе словно клубок из змей ворочается.
И вот, лежит она ночью, Фёдор рядом сопит, а Глафира смотрит в потолок да думает: «Уж и не знаю, кого больше винить — себя за эти мысли, али её за ужимки, али Фёдора за то, что косит глазом туда, куда не след». И тут мысль одна ясная, как звезда утренняя, в голове встаёт: «Не надо мне такого счастья. Пора гостей восвояси проводить, пока беды не случилось».
Наутро, не теряя времени, Глафира поднялась рано, завела разговор:
— Долго ли вы у нас задерживаться думаете? Пора вам, небось, и свои дела в городе справлять?
Дарья засмеялась:
— Да чего ты, Глаша! Нам у вас хорошо, воздух чистый, хлеб да молоко парное!
А Глафира только глаза опустила и пообещала себе: доведёт это дело до конца, во что бы то ни стало. «Не нужно мне этого веселья. Пусть лучше дом мой без чужих улыбок останется, но с моим покоем».
На третий день после того разговора проснулась Глафира рано, чуть заря занялась. Хотела Фёдора разбудить, чтобы в сарай вместе наведаться — молоко от козы проверить да птицу выпустить. А глядь — его нет. Постель холодная, будто не ложился вовсе. Её аж в жар кинуло, а потом словно льдом обдало.
«Куда ж он мог? — думает. — Небось, на речку махнул. Или в саду копошится, а я зря себя накручиваю». Но сердце не на месте. Пальцы задрожали, а мысли такие, что и произносить страшно.
Выскочила во двор, в сарай заглянула — нету. Улица пустая, только петух на заборе голосит. Тогда ноги сами её к леску повели, туда, где речка струится. Лесок был близко, не дальше десяти минут ходу. И вдруг слышит она смех. Тихий такой, будто боятся, что их кто услышит.
Подошла ближе, за берёзой остановилась, не дышит. И видит: Фёдор с Дарьей сидят на поваленном дереве. Дарья хохочет, волосы свои поправляет, а Фёдор что-то ей говорит, и глаза его горят, как у мальчишки.
Глафира будто окаменела. Хотела выйти, крикнуть, спросить, что это за дела такие, да ноги не идут, а в груди колотится так, будто сердце вот-вот разорвётся. Она стояла и смотрела, пока в голове мысль одна стучала: «Вот оно, значит, как. Вот до чего доводит доброе сердце да лишняя мягкость».
Тогда развернулась она, не дождавшись, пока они её заметят, и пошла домой, сжав кулаки. Шаги тяжёлые, в груди пустота, а в голове одно: «Этого я так не оставлю».
Вернулась Глафира домой, да не как прежде, а будто чужая сама себе. Ноги деревянные, руки холодные, а в голове только одна мысль: что делать теперь? Беды она всегда боялась, но такой — не ждала.
Дом встретил её тишиной, лишь половицы под ногами заскрипели. На кухне всё как оставила: чашка недопитого чая, полотенце на столе. Глафира села за стол, смотрела перед собой, будто не видела ничего. Так сидела, пока шаги не послышались у калитки.
Это Фёдор вернулся, бодрый, с рыбалкой отговорку припас:
— Глаша, ты что так рано встала? А я вон, к утру-то щуку поймал. Дарье покажу, хвалиться буду!
Он говорил, а Глафира только смотрела на него, будто в первый раз видит. Хотела ответить, но слова в горле застряли. Вместо этого поднялась, молча взяла ведро и пошла к колодцу. Пусть он думает, что не заметила, пусть хвалится своей рыбой. Но внутри у неё что-то надломилось.
Дарья вышла из дома через минуту. Весёлая, румяная, в новом платочке, который ещё вчера был аккуратно сложен в Глафирином сундуке. Она улыбнулась Фёдору, что-то быстро ему сказала, и оба засмеялись.
А Глафира стояла у колодца и крепко держалась за коромысло. Она знала: не промолчит. Но кричать и упрекать — это не в её духе. Нет, она всё сделает тихо, но так, чтобы эта Дарья на всю жизнь запомнила, как в чужой дом с плохими мыслями заходить.
Ночью, когда гости улеглись, а Фёдор тихо заснул, Глафира поднялась с кровати. Она достала свой сундук, вытащила из него новый платок, который берегла для праздника, а потом аккуратно собрала вещи Дарьи в одну котомку. Тихо, но решительно.
Наутро, когда все сели за стол, Глафира твёрдо сказала:
— Ну, гости дорогие, милости просим домой. Вас там, видно, и так уж заждались.
Дарья попыталась что-то возразить, но встретила взгляд, от которого внутри похолодело. Даже Фёдор смутился, уронил ложку. Глафира стояла ровно, как дерево старое, но сильное, и внутри у неё была только одна мысль: «Мой дом, моя жизнь, и никому я не дам её рушить».
Когда телега скрылась за поворотом, Глафира молча постояла минуту у ворот, глядя на пыль, что оседала на дороге. А потом повернулась к Фёдору, который как раз пытался улизнуть к сараю. Не успел.
— Стоять! — отрезала она так, что Фёдор замер, будто мальчишка, пойманный на краже яблок. — Давай сюда, милый муженёк, поговорим.
Фёдор нехотя подошёл, притоптался на месте, руки в карманы сунул.
— Чего говорить-то, Глаш? Гости уехали, всё, порядок.
— Порядок? — переспросила она с таким холодом в голосе, что ему сразу стало не по себе. — Это ты порядок называешь? А то, что ты с чужой бабой в лесу хиханьки да глазками ей стреляешь, — это как? А то, что я за тебя срам теперь разгребаю, — это тоже порядок?
Фёдор опешил, глаза забегали.
— Да ты что, Глаша, ты же не так поняла! Мы с ней просто… Ну, говорили о том, о сём. Она-то городская, интересовалась…
Глафира шагнула ближе, прищурилась.
— О том, о сём, говоришь? Ты у меня ещё расскажи, что рыбачить в лесу учил! Знаю я ваши разговоры. А ну, признавайся, Фёдор, зачем глаза свои отводишь, когда я про Дарью спрашиваю? Или мне самой правду искать?
Фёдор затоптался, слова бормочет невнятные, и всё больше понимает, что выкрутиться не получится. А Глафира продолжала, голос её набирал силу:
— Ты у меня, Фёдор, муж! Я тебя уважала, любила, верила тебе. А ты что? На чужую бабу глаз положил, а на меня будто и плюнул! Думаешь, я этого не видела? Думаешь, я прощать это буду?
Фёдор совсем смутился, голову опустил.
— Ну, прости, Глаша… Я и не думал, что всё так выйдет. Дарья сама ко мне лезла, я просто… Ну, не хотел тебе сердце рвать.
— Не хотел? — Глафира уже почти кричала. — А мне, значит, жить с этим? Смотреть, как ты с чужой бабой смеха ради в игры свои играешь?
Она замолчала, перевела дух и вдруг заговорила тише, но от этого её слова стали ещё страшнее:
— Так вот слушай меня, Фёдор. Если ты ещё раз, хоть раз, глянешь на другую бабу, не дай бог, заговоришь с какой без уважения ко мне, ты у меня за ворота пойдёшь. И не важно, сколько лет мы прожили. Лучше одному быть, чем терпеть вот это.
Фёдор молчал, опустив голову. Он знал, что спорить бесполезно. Да и в душе понимал — правду Глаша говорит. Он только кивнул, а потом вздохнул:
— Больше такого не будет, Глаша. Обещаю.
Глафира ещё раз пристально посмотрела на него, будто хотела понять, искренен ли он. А потом развернулась и пошла в дом, оставив Фёдора стоять во дворе с тяжёлой, но ясной головой.
- Дорогие читатели! Ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал, если понравился рассказ.