Жил на свете богатый юноша. Как же его звали-то? Давно это было… Так давно, что с тех пор одни реки в моря утекли, другие высохли, а уж имена-то людские ветер времён и подавно песком занёс. Сергей, кажется… Нет, не Сергей — Архип! Точно: Архип! Ничем природа его не обделила: ни умом, ни красотой, ни статью, ни знатностью происхождения.
Завидным женихом считали его в округе, и не одна видная собою девица мечтала пойти с ним под венец. Да только никого Архип и замечать не желал, кроме своей ненаглядной Варюши, в которой души не чаял.
И Варенька, ласково на суженого взирая, готова была с ним и под венец, и на край света. Сыграй они свадьбу пирком да ладком, так и сказки бы никакой не было, но развела их надолго судьба-разлучница. А случилось это так.
Поселился в соседней дубраве леший. Вредный, надо сказать, был старик. Да и знакомства водил сомнительные, а уж вёл себя и вовсе отвратительно. И в летах вроде почтенных, а всё буянит, песни дикие горланит, шумит на всю округу — спасу от него никакого ни днём, ни ночью. И вот, как на грех, прилетели к нему из-за моря, из северных лесных краёв, финтифлюшки заморские. И со своей-то нечистью сладу не было, а от гостий непрошеных и вовсе порядку никакого не стало!
Попытался было околоточный у залётных барышень документы проверить, а у них и бумаги никакой, личность подтверждающей, нет. Лопочут что-то по-своему; только и слышно от них: «Феи, феи». И все-то они на одно лицо; все, как одна, сморщенные какие-то, бледные, будто поганки ядовитые. Личики остренькие, кожа тёмная, словно блин подгоревший, а некоторые так и вовсе зелёные, на лягушек похожие. Ножками тонюсенькими дрыгают, кренделя в воздухе выделывают. А леший их обхаживает, по крылышкам стрекозиным поглаживает. Сестрички, говорит. Да кто ж поверит! Какие они ему сестрички? Хоть бы в зеркало на себя глянул, прежде чем небывальщину городить: сам кряжистый, крепкий; зелёные волосы всклокоченные, нечёсаные; глаза бледные, почти белые, кустистые брови над ними со мхом спутались; длинная борода лишайником поросла, а из волос мухоморы торчат — сплошное недоразумение. То ли человек, то ли пень — сразу и не разберёшь. Ну что у него с феями общего!? Разве что зловредность…
Хлопот от лешего, конечно, испокон веков хватало, чего уж там скрывать! Баловал порой так, что самому потом совестно становилось. То невидимкой прикинется и такой страх на всех наведёт, что ни в сказке не скажешь, ни пером не опишешь. То ветром ураганным либо вихрем обернётся. Ворвётся в деревню и давай крыши сносить да деревья с корнем выворачивать. А то ни с того ни с сего начнёт по полям бегать, снопы по гумнам раскидывать. Бывало, что и подворовывал по мелочам.
А уж в лесу ему и вовсе не попадайся: мало ли что в голову взбредёт баламуту! Старожилы здешние сказывают, он с юности такой непутёвый. Испокон веку народ скотину в дубраве выпасал, а как леший там поселился, так и перестали животинку туда гонять. Возомнив себя хозяином, он с ней не церемонился: мог без зазрения совести похитить, искалечить, а то и волков с медведями натравить. Бывало ещё, привяжет скотину к дереву или заведёт в глухое место. Ищи потом её, свищи.
Да и люди без особой надобности в дубраву не хаживали. Увидит леший кого в своих владениях и ну куролесить! Ладно ещё, если просто дорогу наваждением каким перегородит либо корзину с собранными ягодами-грибами запрячет. А то и похлеще шутку сыграет: колёса с телеги снимет, а пешего на дерево загонит или, того паче, на муравейник спать уложит. Неистощим на злые шутки был... Многих он хохотом своим пугал. А уж если чары в ход пускал, то и вовсе кого угодно до расстройства мог довести. Например, заведёт в чащу, прикинувшись диковинным зверем или, скажем, знакомым человеком, а потом с хохотом исчезнет… Озоровал, одним словом.
Впрочем, со зла он редко когда проказничал — всё чаще от безделья да от дурного воспитания. Нашкодит, набедокурит, а потом примется вину свою заглаживать: кому ягод-грибов набрать поможет, кому дорогу домой укажет, кому дитя пропавшее сыщет.
Что говорить, несладко людям от его бесчинств приходилось, да знали они лешего как облупленного, все его шалости наперёд угадывали. Если очень уж донимать начинал, сразу крестным знамением его на место ставили.
Но куда его баловству до коварства залётных гостий! Воздушные, беспомощные с виду, оказались они особами злобными, раздражительными и мстительными.
Невзлюбив селян с первого взгляда, начали феи им досаждать по-мелкому и по-крупному без всякой на то причины. Поначалу, прикинувшись трудолюбивыми и заботливыми, они пытались вкрасться в доверие. Кое-кто из крестьян взаправду поверил в добрые намерения фей. Однако недолго те притворялись — вскоре открыто пакостить начали: в одном доме свечи в неподходящий момент задуют, в другом утварь с полок посбрасывают, в третьем — дыму в дом напустят. Как только заметили крестьяне, что неладное в деревне творится, тут феи и показали себя во всей красе. Ни дня не обходилось без их козней: и волосы-то они спящим спутывали; и стираную одежду пачкали; и еду прямо за столом из рук выхватывали; и коров пасшихся выдаивали... Даже мелким воровством не гнушались.
Смекнули крестьяне, чьих это рук дело, стали десятой дорогой фей обходить. Лишь один мужичок продолжал с ними дружбу водить, да и с тем вскоре страшный конфуз приключился. Подарили ему феи слиток золотой, и стал он им похвалялся. Все над ним только смеются, не верят. Собрал он тогда односельчан перед своим домом и вынес торжественно подарок: «Смотрите, коль не верите!». Глянули соседи — а в руках у него листья прошлогодние. Вот так золото!
А чужестранки вертлявые и вовсе распоясались, житья никому не дают; забыли, что не дома находятся. Дурная слава о деревне пошла. Путники её стороной обходят. И то верно: кому ж охота, чтобы богонеугодные бабёнки его за тридевять земель унесли или, того паче, избили?
Больше всех тому доставалось, кто феям не по нраву пришёлся. Тогда уж они ни перед чем не останавливались: ни перед поджогом, ни перед откровенным вредительством. Что-что, а мстить они умели!
Вот и Варюшу феи невзлюбили: позавидовали они её красоте несравненной, нраву её благочестивому. А уж любовь девушки к Архипу им и вовсе костью поперёк горла стала.
Посовещались феи между собою и решили Варюшу с Архипом до умопомрачения довести — сгубить, одним словом. Окружили юношу. Вьются вокруг него, почти лица касаются, запугивают: «Прекрати всем помогать! Не смей никого жалеть! Не образумишься — хуже будет!». Гонит их прочь Архип; как от осенних мух, отмахивается. Да разве их этим остановишь? Не удалось запугать на словах, так решили к делу перейти. Догнали Варюшу и давай её камнями забрасывать. Увидел Архип суженую изувеченной — ужаснулся: «Что с тобой, горлица моя сизокрылая? Кто посмел на тебя руку поднять?». Варюша только плечами пожимает: никого, мол, не видела. А феи в воздухе приплясывают, подзуживают: «Из-за тебя это всё. Предупреждали мы тебя. Не прекратишь в чужие дела нос совать — хе-хе, несдобровать твоей невесте!».
Что делать? Любит Архип Варюшу, но и совесть свою ослушаться нельзя. Человек для того и создан, чтобы добро творить, — какой иначе в жизни смысл? Однако что же это за добро, если из-за него самый близкий человек пострадает?
Ходит Архип чернее тучи, мрачнее безлунной ночи и всё какую-то думу, одному ему известную, думает. Наконец нашёл выход. Поделился с Варюшей своими планами, попрощался и отправился в далёкий, неведомый путь. Попробовал было леший его задержать, да куда там! Глянул Архип на него грозно, слегка припугнул — тот сразу и в кусты.
Долгим, тернистым, нелёгким был путь юноши, да чего не претерпишь в поисках правды?
Пришёл, наконец, к мудрому монаху-отшельнику, поведал всё без утайки.
— И что же ты от меня хочешь? — спросил монах.
— Скажи, отче, нужно ли творить добро, если от этого будет худо моей возлюбленной?
— А кто тебе сказал, что ей будет худо?
— Ну как же… Вот феи угрожали...
— И ты им веришь?
— Но ведь Варюша и вправду от них пострадала…
— Она пострадала оттого, что ты поверил словам фей.
— А как же не верить? Они столько зла всей деревне причинили…
— Посмотри на небо, — перебил монах, указывая пальцем ввысь.
Архип поднял голову и перевёл вопросительный взгляд на собеседника.
— Видишь? — хитро улыбаясь в усы, спросил старик.
— Да что я должен видеть? — начал возмущаться Архип.
— Как что? Событие вселенского масштаба, — усмехнулся отшельник.
— Ты надо мной смеёшься, почтенный?
— Нет, юноша, и не собираюсь. Это тебе да мне кажется, что ничего не происходит, а эти грозовые тучи, что над нами, думают иначе.
— Да разве могут они думать!? — в сердцах воскликнул Архип. — Это же пар! Дунь посильнее — и нет его.
— Вот… — довольно протянул монах. — В том-то всё и дело. Смекаешь?
— Кажется, смекаю… — нерешительно протянул Архип.
— Ну, а раз смекаешь, то возвращайся домой, работай Господу и ничего не бойся. А что не понял, потом осмыслишь.
Сокровенная суть беседы со старцем стала понятна Архипу лишь по возвращении домой. Излишне говорить, как обрадовалась своему суженому Варюша. Мало того, что душа без него истомилась, так ещё и от фей в одиночестве пришлось ей несладко.
Желая обмануть благочестивую девушку и ввергнуть её в бездну гордыни, злые очаровательницы начали внушать е й, будто она не только творец своей судьбы, но и участь окружающих зависит лишь от её мыслей.
Простодушная Варюша принимала их внушения за собственные мысли, не подозревая об умении крылатых чародеек становиться невидимыми. Невдомёк ей было и то, что быстролётные феи, раньше всех узнавая о случившемся, сообщали ей новости, чтобы затем представить Варюшины мысли как причину происшествия. Бедняжка, веря всему этому, беспрестанно низвергала себя то в бездну отчаяния, то в пучину гордыни.
Когда Варюша поведала Архипу терзавшие её сомнения и страхи, он понял сокровенные слова старца-монаха и рассказал ей притчу, услышанную от мудрого отшельника: «Возомнили тучи чёрные, что они самые могущественные в мире. Решили свою власть показать. Сгрудились, заслонили собою солнце ясное и ликуют от сознания своего могущества. Но вот подул ветерок и разорвал их в клочья...». Поняла Варюша смысл притчи и успокоилась. А ты понял, дружок?