155 лет первой поэтессы России
Если б счастье моё было вольным орлом,
Если б гордо он в небе парил голубом,-
Натянула б я лук свой певучей стрелой,
И живой или мёртвый, а был бы он мой!..
Так писала первая поэтесса России, забытая уже, к сожалению, неповторимая Мирра Лохвицкая. Поэтесса, что при жизни была дважды удостоена почётной Пушкинской премией, её называли "русской Сафо", имея в виду известнейшую поэтессу Древней Греции. На заре Серебряного века русской культуры расцвёл этот дивный цветок (Мирра, в переводе с латинского - Дивная), но была она, в общем, скромной русской женщиной, домохозяйкой, любящей женой и матерью. В девичестве звалась Марией Александровной Лохвицкой, родилась в Санкт-Петербурге 1 декабря (по новому стилю) 1869 года в семье известного адвоката Александра Владимировича Лохвицкого, а матерью её была француженка по происхождению Варвара Александровна Гойер, из рода давно обрусевших французов Гойеров. У них было много детей и чувствуется, что это была незаурядная семья, недаром младшая сестра Марии Надежда Лохвицкая стала интереснейшей и своеобразной писательницей, вошедшей в историю литературы под псевдонимом Тэффи. Говорят, что в детстве две сестры (разница в возрасте у них была 3 года) часто спорили между собой, которая из них более талантлива и в конце концов они пришли к соглашению, что раз Мария старшая, то ей нужно первой начинать свой путь в литературе, а младшая подождёт лет пять. Удивительно, но так и получилось, первая книга стихов Мирры Лохвицкой "Стихотворения" (Мирры - она с самого начала избрала себе такой псевдоним) вышла в 1896 году, а первые литературные опыты Тэффи появились только в начале нового XX века. И какая разница в направлении таланта! - у Мирры это глубокая и прочувствованная лирика, очень далёкая от всякой злободневности, а у Тэффи - как раз наоборот, она вся в борьбе и политических коллизиях своего беспокойного века. А если вспомнить, что брат обоих сестёр Николай Лохвицкий станет впоследствии известным военным, генералом, деятелем белого движения, соратником Колчака, даже командовавшим у него в Сибири одной из армий, то становится ещё более удивительным исключительно мирный талант "русской Сафо", старшей в семье Лохвицких Марии, дивной Мирры!
Ты лети, мой сон, лети,
Тронь шиповник по пути,
Отягчи кудрявый хмель,
Колыхни камыш и ель.
И, стряхнув цветенье трав
В чаши белые купав,
Брызни ласковой волной
На кувшинчик водяной.
Ты умчись в немую высь,
Рога месяца коснись,
Чуть дыша прохладой струй,
Звёзды ясные задуй.
И, спустясь к отрадной мгле,
К успокоенной земле,
Тихим вздохом не шурши
В очарованной тиши.
Ты не прячься в зыбь полей,
Будь послушней, будь смелей
И, покинув гроздья ржи,
Очи властные смежи.
И в дурмане сладких грёз,
Чище лилий, ярче роз,
Воскреси мой поцелуй,
Обольсти и околдуй!
Всех современников очаровывала и околдовывала певучая муза Мирры Лохвицкой, но при этом ей не уставали делать замечания, что поэзия её "далека от жизни" и от "страданий народа". Создаётся впечатление, что современники просто не понимали женскую душу Мирры, а она, прежде всего, была любящей женщиной, рано вышедшей замуж, преданной своему мужу, рожавшей и растившей детей. При этом она писала такие прочувствованные стихи, полные даже ароматом лёгкой эротики, что в соответствии с ханжеской моралью своего времени, её тут же нарекли распущенной и аморальной. А она на самом деле была только нежным цветком, выросшем у порога Серебряного века русской культуры, в самом его начале. Так как она была чужда мистическому символизму - первому течению того века, то её тут же причислили к декадентам, тем более, что предчувствия ранней смерти звучали в её стихах.
В скорби моей никого не виню.
В скорби - стремлюсь к незакатному дню.
К свету нетленному пламенно рвусь.
Мрака земли не боюсь, не боюсь.
Счастья ли миг предо мной промелькнёт,
Злого безволья почувствую ль гнёт,-
Так же душою горю, как свеча,
Так же молитва моя горяча.
Молча пройду я сквозь холод и тьму,
Радость и боль равнодушно приму.
В смерти иное прозрев бытиё,
Смерти скажу я: «Где жало твоё?»
Но разве это предчувствие смерти - не есть ли и преодоление её, причём, преодоление в истинно христианском духе? - "Смерть, где жало твоё?" - Это то, что поют на Пасху в храмах, празднуя Воскрешение Христа. Эти же строки есть и опровержение обвинений поэтессы в "тайном язычестве". Нет, она до конца своих дней оставалась ревностной христианкой и в христианском духе не изменяла своему мужу, которого избрала себе супругом в 22 года. Именно избрала, сознательно и обдуманно, а вовсе не по пылкой страсти, что было бы естественно, казалось бы, для пламенной поэтической души. Нет, она вышла замуж не по расчёту, а просто потому, что пришло время, ей, выпускнице Александровского женского института в Москве (то же самое, что Смольный институт благородных девиц в Санкт-Петербурге) становится взрослой и исполнить свой долг женщины. Это может показаться странным в наше время, но в ту эпоху дворянских девушек готовили именно к такой судьбе: покорять свои страсти, быть сдержанной в проявлении чувств, исполнять свой семейный долг. Родители нашли ей пристойного жениха, происхождением из французской орбрусевшей семьи, как и её мать, некоего инженера-строителя Евгения Жибера, сына профессора Института гражданских инженеров. Их дачи под Петербургом были рядом, это и решило дело. Когда Марию спросили перед свадьбой - любит ли она своего жениха, она ответила уклончиво: «...не знаю. Он хороший… Да, разумеется, люблю. Это у нас, у девушек, порог, через который надо переступить. Иначе не войти в жизнь». Странный ответ, не правда ли? Но брак давал светской девушке в ту пору возможность стать самостоятельной, повысить свой статус в свете, "войти в жизнь" общества. Трагедия Анны Карениной была именно в том, что она потеряла свой статус в дворянском обществе, когда ушла от именитого мужа и стала любовницей хоть и знатного, но ветреного офицера. А Мария Александровна, теперь уже Жибер, была хорошей и примерной женой, любила мужа, рожала детей (у неё рождались всё сыновья), но стихи свои публиковала под именем Мирры Лохвицкой, а не Жибер, что, может быть, печалило её мужа, хотя в утешение ему она посвящала все свои книги именно ему. И только в стихах её открывалась читателю какая-то иная страсть, стихи её были свободны и раскованы для всех проявлений женской души.
Твои уста - два лепестка граната,
Но в них пчела услады не найдёт.
Я жадно выпила когда-то
Их пряный хмель, их крепкий мёд.
Твои ресницы - крылья чёрной ночи,
Но до утра их не смыкает сон.
Я заглянула в эти очи -
И в них мой образ отражён.
Твоя душа - восточная загадка.
В ней мир чудес, в ней сказка, но не ложь.
И весь ты - мой, весь без остатка,
Доколе дышишь и живёшь.
Кому посвящены эти страстные строки из стихотворения 1899 года - мужу? С ним светская дама Мария Жибер прожила долгие и верные годы, но поэтесса Мирра Лохвицкая имела право влюбляться и увлекаться. В это время она переживает сильное увлечение известным поэтом Бальмонтом - крикливым, любящим внешний эффект стихотворцем с огромным самомнением. Бальмонт был известен, как покоритель женских сердец и гордился этим своим призванием, но Мирру ему покорить не удалось, чем он был очень расстроен, даже отзывался довольно холодно о её творчестве после её безвременной кончины, но потом, когда жизненная удача изменила и ему, он оценит её чувства, и, как говорят, будет вспоминать прекрасную Мирру всё с большей и большей любовью, будет постоянно держать её портрет на своём столе, утверждать, что любил только её... Роман с Бальмонтом подмочил репутацию Марии Жибер, как светской дамы, но внёс щемящую нотку элегической грусти в творчество первой русской лирической поэтессы.
Да, она стала таковой к концу XIX века - Золотого века русской поэзии и литературы. Весь этот век в России торжествовала мужская поэзия, по пальцам одной руки можно пересчитать хоть сколь-нибудь известных женщин-поэтесс, но закат Золотого и начало Серебряных веков было озарено явлением неподражаемой лирики Мирры Лохвицкой, открывшей русской поэзии самые тайные струны женской души, соединённые с глубокой и вдумчивой философией жизни, сопряжённой с дыханием природы.
Земная жизнь моя - звенящий,
Невнятный шорох камыша.
Им убаюкан лебедь спящий,
Моя тревожная душа.
Вдали мелькают торопливо
В исканьях жадных корабли.
Спокойной в заросли залива,
Где дышит грусть, как гнёт земли.
Но звук, из трепета рождённый,
Скользнёт в шуршанье камыша -
И дрогнет лебедь пробуждённый,
Моя бессмертная душа.
И понесётся в мир свободы,
Где вторят волнам вздохи бурь,
Где в переменчивые воды
Глядится вечная лазурь.
Два раза (беспримерно!) Мирра Лохвицкая становилась лауреатом престижнейшей Пушкинской премии, сборники её стихов не залёживались на прилавках магазинов, ей завидовали даже крупные поэты, такие как Брюсов и Мережковский, и Гиппиус, потому и не любили, вследствие профессиональной ревности. Она была вдалеке от поэтической моды, вне всяческих течений и направлений. Посещала поэтический кружок Константина Случевского, известного официозного поэта, главного редактора "Правительственного вестника", но не была его ученицей. Если сравнить тяжеловесные, мрачноватые стихи Случевского и звенящие крылатые строки Мирры Лохвицкой, то сразу видна разница. В Лохвицкой всё искали какие-то пороки, ей приписывали увлечение оккультизмом, действительно распространённым явлением в начале прошлого века. Спиритические вечера и сеансы были в то время часты в салонах скучающей богемной публики. Говорили даже, что это довело Лохвицкую до невроза и сократило ей жизнь... но в стихах Мирры нет отражения тёмных сил, при всём желании вы не найдёте там такого, хотя предощущения скорой смерти не оставляли её. Она даже, как будто, звала её.
Я хочу умереть молодой,
Не любя, не грустя ни о ком;
Золотой закатиться звездой,
Облететь неувядшим цветком.
Я хочу, чтоб на камне моём
Истомлённые долгой враждой
Находили блаженство вдвоём...
Я хочу умереть молодой!
Схороните меня в стороне
От докучных и шумных дорог,
Там, где верба склонилась к волне,
Где желтеет некошеный дрок.
Чтобы сонные маки цвели,
Чтобы ветер дышал надо мной
Ароматами дальней земли...
Я хочу умереть молодой!
Не смотрю я на пройденный путь,
На безумье растраченных лет;
Я могу беззаботно уснуть,
Если гимн мой последний допет.
Пусть не меркнет огонь до конца
И останется память о той,
Что для жизни будила сердца...
Я хочу умереть молодой!
Это стихотворение 1904 года, когда поэтессе оставалось жить не больше года... Но скажите, есть ли что-то декадентское в этих строках? Есть ли упадок духа? Совсем напротив, она сама называет себя той, "что для жизни будила сердца", а умереть молодой хочет, чтобы и остаться навек молодой. А сколько красок в её стихах, сколько жизни природы, свои стихи она называет гимнами и желает, чтобы память о ней жила.
Напряжённая внутренняя жизнь истощала душевные силы поэтессы, к этому прибавилось физическое недомогание, она слегла летом 1905 года. В России к тому времени вовсю гремела Первая русская революция, на слуху была совсем другая поэзия - поэзия разлома и классовой вражды, политики призывали к крови, к отмщенью, к баррикадам. Кто бы тогда мог услышать и всерьёз воспринять призыв лирической поэтессы - "не убивайте голубей!"
Не убивайте голубей!
Их оперенье белоснежно;
Их воркование так нежно
Звучит во мгле земных скорбей,
Где всё - иль тускло, иль мятежно.
Не убивайте голубей!
Не обрывайте васильков!
Не будьте алчны и ревнивы;
Свое зерно дадут вам нивы,
И хватит места для гробов.
Мы не единым хлебом живы,-
Не обрывайте васильков!
Не отрекайтесь красоты!
Она бессмертна без курений.
К чему ей слава песнопений,
И ваши гимны, и цветы?
Но без неё бессилен гений,-
Не отрекайтесь красоты!
"Не убивайте голубей, не отрекайтесь красоты!" - как актуально звучит этот призыв именно сейчас, именно в наши дни! Это стихотворение словно обращено именно к нашему поколению, в наше время, когда планета Земля гибнет под молохом всепожирающей машинной цивилизации, отягощённой ещё к тому же беспрестанной враждой народов. Голос первой русской поэтессы не был услышан в своё время, она умерла в состоянии глубоко нервного истощения в сентябре 1905 года, ей было всего 35 лет... Пришли другие времена, Серебряный век русской поэзии породил блестящие таланты Анны Ахматовой и Марины Цветаевой, век Серебряный сменился веком Железным, но если сейчас мы вспоминаем истоки женской души в русской поэзии, то первой назовём, без сомнения, её - Дивную Мирру, Мирру Лохвицкую - певучую стрелу любви, красоты, жизни, таланта.
От автора: эту статью я пытался опубликовать в нескольких изданиях, но нигде не нужна поэзия любви и мира в наш жестокий век. Приношу благодарность Приморско-Ахтарской районной библиотеке, опубликовавшей эту статью на своей странице в соц.сети. Станислав Зотов