17. Крещение…
– В камеру его? – спросил дежурный, когда упирающегося Панова сержанты втащили в комнату дежурной части.
– А мы сейчас у него поинтересуемся, – ответил Олтухович.
– Ну, что голубь сизокрылый, думаешь брыкаться? – спросил он у задержанного, лежащего на полу, на руках и шее которого сидели милиционеры, – Если да, то пока следствие идёт у меня в наручниках сидеть будешь, а если через пять минут не одумаешься, то я тебя лично воспитывать начну.
Он кивнул головой помощнику дежурного и тот с готовностью протянул ему «резиновое изделие РП–75».
Эту чёрная увесистую дубинку в народе уже успели прозвать «демократизатором».
– Отпустите его, – скомандовал начальник уголовного розыска, держа дубинку наготове.
Серёга Панин принял сидячее положение.
– Повторяю вопрос: сопротивляться будешь?
Олтусович при этом постукивал себя по ладони «демократизатором».
– Можешь начинать – разомнёмся. Если дашь слово, то в кабинете побеседуем, потом в общую камеру пойдёшь, чтоб веселее было. Проигрывать тоже нужно уметь. Зачем тебе теперь лишние хлопоты? Только имей в виду, если слово дашь, а сам кордебалет тут попробуешь устроить, то я твоей участи не завидую – не люблю тех, кто слово держать не умеет.
Молчание длилось с полминуты.
– Я всё понял. Сдаюсь. Мне теперь всё равно.
В комнату для допросов он вошёл после капитана Олтусовича, пристёгнутым за руку к сержанту. По команде Олтусовича с «Тролля» сняли наручники и оставили их вдвоём.
– Мой тебе совет, лучше не запирайся, а рассказывай всё как есть. Доказательств на тебя выше крыши. Отпечатков ты оставил достаточно. Так что, вспоминай – где был, что взял, куда дел. Следователь и суд это учтут в твою пользу, как полное раскаяние. До утра отдыхай и думай о жизни. Завтра начнём с тобой работать. Будут трудности или просьбы – зови дежурного. Он знает, что делать.
Помдеж снял с задержанного ремень и выдернул шнур из куртки. Потом проводил его в камеру, которая была тоже не совсем обычной как и всё в этом городе.
Небольшая комната, куда Серёга вошёл, была оборудована зарешёченным окошком на улицу под самым потолком. Вдоль стен имелись деревянные топчаны. Помещение было не маленьким. На нарах могло разместиться шесть человек, но находилось в камере всего трое сидельцев.
Окованная железом дверь с глазком и «кормушкой» закрылась, лязгнул засов и вошедший присел на свободное место. Посидел молча, глядя в пол, занятый своими мыслями, а потом прилёг на топчан и растянулся во весь рост...
Пролежал он так не долго. С топчана напротив поднялся парень лет тридцати со щетиной на подбородке и щеках, одетый в стёганую куртку, похожую на рабочую телогрейку и, подойдя к вновь прибывшему, пнул его ногой по подошве сапога.
– Тебе чего? – поднял на него глаза Серёга.
– Тебя где воспитывали? – сипло произнёс стоявший рядом парень, – Приличные люди, когда входят, здороваются и себя называют. А ты нас не уважаешь.
– А за что тебя уважать?
– Вот, значит, ты как?
Небритый схватил Панова за ворот куртки и, попытался сбросить на пол. Однако Серёга, вскочив, двинул его кулаком в печень и тот, схватившись за правый бок, со стоном скорчился и опустился на колени. В это время с других нар бросился сзади на Серёгу второй мужик – постарше и поплотнее, в грязном свитере, который был когда–то зелёного цвета.
Он схватил Панова за горло и начал душить. Но как освобождаться от таких действий в десанте натаскивают с самых первых тренировок. Через секунду мужик грохнулся на пол и на некоторое время потерял сознание. Потом медленно встал и, опершись рукой на свой топчан, сел на него, недобро глядя на недавнего противника.
Третий – плотный мужичок с короткой стрижкой и выколотыми синими перстнями на пальцах, который лежал на коричневой шубе, тоже сел и с усмешкой глядел на происходящее.
Загремел засов. Открылась дверь. На пороге стоял сержант с дубинкой в руке.
– Что тут за шум? Опять Гарусов порядок нарушаешь?
– Показалось, начальник. Пантюха хотел на шконку сесть, да промахнулся. Всё в порядке.
Дверь опять закрылась. Потом говоривший достал из куртки сигареты, и закурил, выпустив изо рта чередой с десяток колечек дыма.
– Что же ты, голубь, вместо приветствия добрых людей огорчил? А нам ведь здесь, может, не один день коротать, да ещё и ночи длинные. Как жить здесь думаешь?
– С чего это я – голубь?
– Ты же себя не назвал. Скажи спасибо, что петухом тебя не обозвали.
Двое, с которыми Серёга сцепился, заржали, подобострастно поглядывая на говорившего.
– Да, меня хоть горшком, назови – только в печь сажай.
– Не знаешь ты жизни, парень, не дай Бог тебе в звании «петуха» в зону попасть. Там в петлю готов будешь лезть, а не в только в печь. С «петухом» никто не разговаривает и дел не имеет. За общий стол тебя не пустят. Будешь хуже последней скотины.
– Я не буду.
– А куда ты, милок, денесся?
Мужик улыбнулся, сверкая никелированными фиксами.
– На кулаки свои рассчитываешь? Может, всю зону на бой вызовешь, всю тыщу сидельцев? Там и не таких ухарей обламывали. Лучше скажи, за что загремел ты сюда в нашу компанию. Меня, кстати, Фёдором зовут. А погоняло моё – Рында.
– Это кличка, что ли?
– Я же сказал – погоняло. Клички у собак, а их в зоне не любят. Привыкай на вопросы отвечать, отмолчаться не получится. Три ходки у меня за спиной. Здесь сижу по недоразумению. У тётки в магазине сумку кто–то прихватил, наряд ментовской решил, что я это. А я всего–то лопатник с полу подобрал. Скинул его кто–то, – усмехнулся он.
– Я Панин Сергей.
– За что загребли?
– Из квартир для себя кое-что забирал.
– Ясно. Статья 144 УК РФ.
– И сколько хат ты на уши поставил?
– Я не считал. Десятка полтора, наверное.
– О! Это ты круто заломил. Чаще всего на второй-третьей берут, а ты вон сколько обнёс. Ништяк. Ну, держи краба, – протянул ему руку в татуировках новый знакомый.
– На флоте служил?
– Нет, я нигде не служил. Я незапачканный. В речном учился. Думал в механики выйти.
– Чего же не вышел?
– Ты лучше расскажи, ты кто по жизни есть?
– Я слесарь–наладчик с комбината.
– А сейчас домушник, значит. Вещи, что ли продавал? Как замели тебя?
– Прямо с вещами взяли, когда я из квартиры выходил.
– Да, парень, загремел ты надолго. Это до семи лет тянет. Видно пасли они тебя. Отвертеться тут не получится. Колись у следака. Тебе один хрен – срок мотать. Так он и свиданку разрешит и посылки, да и срок скостят. Закуришь? – протянул он сигареты.
– Не курю.
– Может, и не пьёшь?
– Не пью.
– И баб не любишь?
– Люблю.
– Ну, слава Богу, я уж подумал, что ты монах.
– Один дружок, бывший, тоже меня «Схимником» за глаза называл.
– Понятно. А теперь поведай, как ты квартирки брал, «фомкой» или плечом вышибал?
– Ключ сделал к финским замкам. Он любую открывал.
– Ты «горбатого не лепи», – усомнился уголовник, – как это может быть?
– У меня кореш с отмычками работал, так у него их штук двадцать было и то, не всякий замок поддавался, а тут одним – любой замок.
– Не любой. В русском районе всё замки на дверях разные, а в финских домах – всё фирмы “Oblow”.
– Там же десять тысяч секретов.
– Разгадал я их секреты и сделал.
– Своими грабалками?
– Это у тебя грабалки, а у меня руки и я многое, что могу ими сделать. Я же сказал, что наладчик станков на комбинате.
– Грубить не нужно, молод ещё. Был ты наладчик, будешь налётчик. А то, что у тебя руки золотые и башка варит – это хорошо. Это везде пригодится. Ты только как замки открыть понимаешь или другое что, тоже придумал?
– Придумал, – с горечью отозвался Серёга.
Он поведал свою печальную историю с изобретением, которое пытался оформить на комбинате.
– Вот тебе и начальнички, – посочувствовал Рында.
Потом уголовник задумался и, улыбнувшись, объявил: «Да, ты типа Кулибин. Теперь это твоё погоняло будет»
– А, может, я не согласен?
- Я Панов. Может "Пан" ближе ко мне будет. Меня и в армии так друзья звали.
– Тут, милок, согласия не спрашивают. В зоне "панов" и без тебя хватает. Про армию вообще забудь. В зоне это не катит.
Погоняло такое не западло? Нет. Это нормальное погоняло. Значит всё – теперь твоё будет. Считай, крестили тебя сегодня. На зоне можешь сказать, что «Рында» тебя крестил. Я Лёха «Рында» из Сегежи, вор авторитетный.
Вообще –то моя фамилия Гарусов, но я больше к погонялу привык и ты к своему привыкай...
Конец Тролля...
После утренней раздачи пищи, когда обитатели ИВС закончили её приём, сокамерники принялись пить чай. Рында поделился своим сахаром с Серёгой и участливо поинтересовался:
– Что, Кулибин, пришёл в себя? Ночью сны снились: жена или жратва? Кормят здесь так, что не разжиреешь. Привыкай. Хорошо вон, Пантюха, в город выход имеет, из дома и из магазина кое–что принести может.
– Как это? – удивился Панов.
– Вот так. Это мы тут трое подследственных, а Пантюха на пятнадцать суток загремел, только камер в отделе больше нет. Была одна, да там бабу посадили бешеную.
– А хрен её знает, но соседке, которую она со своим мужем застукала, клок волос вырвала, да два зуба выбила и об столешницу так башкой приложила, что та теперь с сотрясением в больнице лежит. Вот с нами Пантюха и чалится в одной камере. Тут, мил друг, не Москва и не Питер. Его на хозработы выводят. Ты имей ввиду – если что на волю передать надо, то через него можно. Ты мне маляву дай, а я уже Пантюху настрою: как и что нужно сделать. Верно? – повернулся он к прихлёбывающему чай лысоватому мужику.
– Верно, верно, – услужливо затряс тот головой, преданно глядя на уголовника.
– А малява это что?
– Записка на волю. Эх ты, Кулибин, осваивайся как-то, – покачал он осуждающе головой.
Вскоре лязгнул замок и открылась дверь в камеру.
– Панов, на выход, руки за спину – резко прозвучал голос сержанта милиции.
Пройдя по коридору через дежурную часть, сержант и Сергей оказались у двери в кабинет начальника уголовного розыска.
– К стене лицом, – скомандовал сержант и постучал в дверь. – Задержанного Панова привёл, – сообщил он, заглянув в кабинет.
– Давай его сюда. Скажи начальнику. что будем с Пановым беседовать. Если у него время есть, то пусть присоединяется, сказал Олтухович, отпустив сержанта.
Через минуту Кудамов был у него в кабинете.
Заперев дверь на ключ, капитан указал Панову на табуретку, сам с Кудамовым расположился напротив.
– Давай, голубь ясный, рассказывай.
– Что рассказывать?
– Всё рассказывай по порядку и с самого начала. Не торопись. Время у нас теперь есть. Закуришь?
Задержанный отрицательно помотал головой.
– Ну, как скажешь. Может, чайку?
– Только пил в камере.
– Как устроился? Не обижают?
Серёга усмехнулся:
– Нет, товарищ капитан, мирные соседи попались.
– Гражданин начальник, обращаются арестованные к сотрудникам милиции и к тем, кто в зоне охранять тебя будет. Это до вчерашнего дня я тебе товарищем был.
– Извините. С армии привычка осталась.
– Привыкай.
Панов начал свою невесёлую повесть о том, как познакомился с Валентином, как замки ему в руки попали, как он сделал отмычку и начал кражи совершать.
– Постой, вдруг прервал его Кудамов, – так у тебя подельник был?
– Только в первый раз.
– Кто он? Где проживает, чем занимается?
– Зачем вам это? Я же все кражи вам сообщу и вещи, что взял, отдам. Зачем его впутывать?
– Так ведь преступник на свободе ходить будет. Нет нам это не нужно. Он и так слишком хорошо живёт. А как же обещанные полное раскаяние и откровенность?
– Я про себя обещал. А сдавать товарища – это не мой путь.
– Ладно, вернёмся к тебе. Олтусович, вызови сюда следователя.
– Которого?
– У нас у кого эта серия краж в производстве? В основном у Щеглова, пара дел у Гардениной есть.
– Вот Щеглова и приглашай.
Вскоре следователь старший лейтенант Щеглов беседовал с начальником. Решено было, все дела объединить, подписать арестовку у прокурора и провести обыск у Тролля по месту жительства.
– Панова брать с собой на обыск? – поинтересовался Щеглов.
– Конечно. Он же тебе и покажет, где у него дома что спрятано, а также инструменты и чертежи отмычки.
– Зря вы столько времени потратили на разговоры с подозреваемым. Мне всё равно его по каждому эпизоду допрашивать придётся под протокол. А второй раз он уже может и не захотеть откровенничать.
– Ничего. Мы постараемся. Чтобы охота говорить у него не иссякала.
Началось кропотливое следствие по всем кражам, что были совершены Троллем.
Кроме тех, о которых сотрудники уголовного розыска уже знали, Серёга вспомнил ещё четыре, о которых заявлений не было. Всего следователю пришлось оформлять уголовное дело по двадцати двум эпизодам квалифицированных краж с проникновением в жилище.
Панов всё время был на допросах у следователя и на выездах в квартиры, которые он в своё время посетил. В камеру возвращался только на обед и потом уже на ночь. Настроение у него было подавленное. После того, как к нему на квартиру с обыском прибыла следственная группа и в его присутствии этот обыск провели, он всё больше начал замыкаться в себе.
Когда группа вошла в его квартиру, введя с собой хозяина в наручниках, то жена его, прижав к себе детей, стояла у окна с смертельно–бледным лицом, словно окаменев от происходящего. Когда в антресолях из коробки с электрорубанком была извлечена пачка денег, то она изменилась в лице и сначала выкрикнула дрожащими губами:
– Я не знаю откуда это! Это не наше! Серёжа, скажи им.
Тот опустил голову и пробормотал:
– Не кричи, Клава, это я собирал. Хотел большой холодильник нам купить.
Потом с балкона из старого сапога была извлечена небольшая шкатулка с драгоценностями.
Следователь, в присутствии разинувших от изумления рот понятых, начал составлять опись изъятого, а Клавдия Панина присела на диван и, обливаясь слезами, причитала:
– Господи, да откуда же богатство такое? Я в жизни такого не носила.
– Что молчишь, – закричала она,– кому ты всё это запасал? Девкам небось?
– Вряд ли, – отозвался следователь, – одну серёжку носить не будешь, а их тут восемь таких. Вот, разве что, кулончик.
Панина молча сидела глядя в угол, потом молча подписала протоколы.
Когда группа начал покидать квартиру и Серёгу в наручниках стали уводить, он неожиданно вскочила и вцепилась ему в волосы на голове и стала визжать:
– Сволочь. Что ты натворил! Ты же меня как под поезд бросил. Куда я с детями без работы? Кто кормить нас будет? Мне теперь петлю на себя и на них накинуть?
Сержанты едва оторвали её от мужа. Даже через закрытую дверь до лифта доносились её рыдания и вопли от истерики вперемежку с детским плачем.
Олтусович «был на коне». Он приходил в отдел в своём дорогом отутюженном костюме, гладко выбритым, попахивая хорошей туалетной водой и, иногда, вчерашним алкоголем.
Планёрки проводил, часто потирая руки и слегка улыбаясь, поскольку теперь показатели работы его отдела были недосягаемы для аналогичных подразделений не только Карелии, а всего Северо–Запада. Потом вызывал к себе оперов –Ахметова или Суханова, чтобы поинтересоваться как идёт работа по камере, где сидит Панов и давал новые задания.
Как–то вечером, когда следователь предъявил арестованному обвинение по уголовному делу, Олтусович решил пообщаться с теперь уже не «подозреваемым», а «обвиняемым Пановым».
Сергея привели к начальнику уголовного розыска в кабинет и оставили с ним наедине.
Олтухович позвонил Кудамову.
–Шеф, не хочешь с Троллем пообщаться? Сегодня у него особый день. Он теперь обвиняемым стал.
Начальник горотдела зашёл вскоре в кабинет.
– Ты молодец. Всё как обещал не крутил, не запирался, достоин поощрения, заслужил. Знаю, что не куришь, поэтом не предлагаю. Может выпьешь?
– Шеф, я моментом, – капитан Олтухович открыл сейф и извлёк из сейфа бутылку грузинского коньяка и стаканы.
– Давай, дёрни полстакана за удачу. Сегодня есть повод. Конечно, это нарушение, но сегодня день не простой. Обвинение тебе предъявили.
– А–а–а, я-то думал, вы меня с днём рождения поздравить решили, а вы вон что.
– У тебя сегодня день рождения? – изумлённо спросили оба милицейских начальника.
Олтухович подошёл к своему столу и взял протокол опроса задержанного.
– Шеф, точно, сегодня он родился.
– Что хочешь Панин? Заказывай. Тебе сегодня можно. Мы сегодня добрые. Только отпустить не проси.
– А можно мне кефира?
– Что–о–о? – снова вскричали оба. – Почему кефира?
– Я кефир очень люблю, а тут не дают.
Олтухович снял трубку.
– Дежурный, направь машину в гастроном. Нет, без группы. Срочно две бутылки кефира мне в кабинет. Да, да, не водки, а кефира. Что не ясно?
– Шеф, пока кефир везут, давай отметим событие. У нас их сегодня несколько.
– Давай, – согласился Кудамов.
– За Тролля, которого мы поймали и наш успех.
Зажевали коньяк лимончиком, закурили, открыв форточку, щадя Серёгино обоняние.
– А тролль это что? – спросил он у офицеров.
– Тролль, Сергей, это ты. Мы так тебя называли, когда нам не ясно было, кто кражи совершает.
– У меня теперь другое погоняло.
Милицейские руководители переглянулись:
– Что, камерную терминологию осваиваешь?
– Приходится.
– Как же теперь в камере тебя величают?
– Кулибин.
– Это кто тебе такую придумал?
–Уголовник у нас в камере есть. Рында его погоняло.
– Слышали про такого,– усмехнулся Олтухович.
– Вот он и крестил.
Привезли кефир. Первую бутылку Серёга проглотил в одно мгновение, с жадностью умирающего от жажды человека.
Два офицера милиции смотрели с сожалением на него и его прыгающий кадык, от глотков поглощаемого кефира. Вторую он уже пил спокойно, отхлёбывая небольшими глотками из бутылки и смакуя содержимое.
Он молчал. Казалось, что размышлял о чём–то, разглядывая узор на тапочках, которые прихватил с собой после обыска в его квартире.
– Что Серёга голову повесил? Как настроение? Скоро всё закончится. Суд, пересылка, зона, по половинке выйдешь и гуляй казак по воле. Всё позади.
– Гладко у вас получается, – пробормотал Серёга, – а в зону, не смотря на моё раскаяние всё равно идти придётся?
– Врать не буду, думаю, что придётся. Всё же двадцать две кражи – это цифра, да и суммы там не маленькие.
– Я же почти всё вернул. Так на следствии и в суде сначала учитывают размер похищенного, из него и статью, и срок определяют. Учтут, конечно, что со следствием ты сотрудничал. Сколько-то скинут.
– А с семьёй, что будет?
– Не бойся. С голоду умереть не дадут. Чать не в Америке живём. Клавдию твою трудоустроим, детей в интернат, в крайнем случае, в детский дом. Да, алименты с тебя она из зоны будет получать. Выкарабкаются. Хотя, конечно, несладко им будет, особенно по началу.
– Может, твою Клавдию попросить, чтобы она тебе колбасы или торт по случаю дня рождения принесла?
– Нет. У неё денег не осталось – всё выгребли и не принесёт она. Клавдия, я думаю, меня ненавидит.
– Ну, как скажешь.
Когда сержант из дежурки отвёл его в камеру, то Олтусович, разливая остатки коньяка, сказал:
– Шеф, веришь ли, когда он кефир пил, я чуть не зарыдал, глядя на него. Красивый, здоровый парень, голова светлая, руки золотые, не курит и водку не пьёт, а идти в зону придётся.
– Жалко. Иначе всё могло быть.
Они молча допили и разъехались по домам.
Утром, чуть свет Панов забарабанил в дверь.
– Чего тебе? – спросил разозлённый сержант, – Мне смену сдавать надо.
– Опера позови. Разговор есть. Показания дать хочу.
– Чего тебя припёрло? Вчера сказать не мог?
– Только вспомнил.
– Смену сдадим, следующему расскажешь, который заступит.
– Хочешь взыскание получить? Дело не терпит отлагательства.
Сержант, прикинув, что и впрямь, можно на выговор нарваться, вызвал дежурного опера, лейтенанта Ахметова, который, как и он завершал свою смену.
В кабинете у оперативников Серёга заявил, что об одной краже он не сообщил, поскольку думал, что срок ему добавят. Речь шла о том, что в одной из вскрытых им квартир, он обнаружил «Парабеллум» со снаряжённым магазином.
– Что же ты Олтусовичу про это не рассказал? – спросил его сотрудник уголовного розыска.
– Вещь хорошая. Думал. может самому пригодится. Ты знаешь, я железо люблю, а такой механизм в руке даже держать приятно.
– А сейчас вдруг решил. что он тебе не нужен?
– Несколько лет точно не нужен будет, это я уже понял, а потом, он в таком месте лежит, что, если пацаны найдут, то беды наделать могут. Особенно, если Клава с детьми квартиру сдаст или к родителям уедет.
– Что же это за место где ты его спрятал?
– Есть такой клуб «Юный турист».
– Это что рядом с торговым центром?
– Точно. Так вот там.
– Ты там как оказался?
– У меня товарищ в нём занятия ведёт. Ключ пару раз давал. Вот я там и спрятал. Не дома же хранить. Ещё Клава сдуру бы нашла и к вам бы отнесла. Тогда мне только этого не хватало.
– Ладно. Ты чего хочешь?
– Я тебе пистолет, ты мне кефир, три бутылки.
– Слышал я, – захохотал Ахметов, – что ты кефир без ума любишь. Готов за него Родину продать.
– Ты так не шути. Меня в ВДВ её защищать учили. Это для меня свято.
– Ладно, не дуйся. Поехали, покажешь – будет тебе кефир. А я добровольную выдачу оформлю, чтобы тебе срок не добавили.
Изъятие огнестрельного оружия для любого опера было тогда делом престижа. За всю короткую историю города Костомукши на тот момент ни одного ствола изъято не было.
За отделом числилось только изъятие двух самодельных охотничьих ножей, одного кастета и одного кортика. За ствол можно было рассчитывать на серьёзное поощрение, а кому оно не нужно?
– Мы как в этот клуб попадём? Что, дверь ломать?
– Нет. Дай телефон, я другу позвоню – он подъедет и сам ключом откроет.
– Звони.
Лейтенант пододвинул черный телефон из эбонита к Панову поближе.
– Да, подъезжай к клубу с ключами…. Когда сможешь? Через десять минут? Мы будем возле него, – доносились до опера обрывки разговора.
Ахметов позвонил дежурному. Трубку снял капитан Кочетов.
– Михалыч, дай срочно дежурную машину с арестованным за вещдоком прокатиться.
– Ты придумал тоже. Раньше не мог? Через сорок пять минут смена наша кончается. Водитель машину моет.
– Мне на двадцать минут – туда и обратно. Домоет он свою машину, а с меня два пива.
– Ладно. Скажу, чтобы к отделу подогнал.
Через пять минут действительно милицейский УАЗик, фырча, стоял возле горотдела.
Ахметов открыл заднее отделение и арестованного поместил туда, после чего сам расположился рядом с водителем.
Машина покатила в центр города. Когда они подъехали к входу в подвал, где и был клуб, возле него уже в чёрной кожанке, верхом на красном мотоцикле с клеймом CZ на бензобаке, сидел его товарищ Григорий Маревский – руководитель кружка.
– Что случилось? – спросил он, недоуменно разглядывая милицейский УАЗик и стоящих возле него людей.
– У вас ключи от клуба есть? – вместо ответа, задал вопрос Ахметов, предъявив удостоверение.
– Есть, конечно, а что вас интересует?
– Гражданин Панов утверждает, что спрятал в нём кое–что к работе клуба не относящееся. Следует проверить. Открывайте двери.
Маревский открыл металлическую дверь. Вниз вела крутая лестница. Щёлкнув выключателем, он начал спускаться вниз. Вслед за ним шагнул оперативник и, обернувшись, приказал.
– Сержант, арестованного к себе пристегните и следуйте за нами.
Сержант полез за наручниками, что были у него на поясе и отвлёкся от наблюдения за Пановым. Это его сгубило. Резкий удар в солнечное сплетение заставил милиционера согнуться пополам, а потом он был толчком отправлен под лестницу, упав на руководителя клуба и опера, сбив их с ног.
Серёга заметил, что его товарищ не вынул ключ зажигания из мотоцикла, а только заглушил его. В два прыжка он был уже возле блестящего красавца, а ещё через секунду мотоцикл взревев понёсся было вместе с новым седоком.
Однако дорогу ему преграждала машина дежурной части, которую сержант оставил прямо посреди переулка, не заботясь о проезде другого транспорта. С двух сторон дорога была обсажена густыми кустами, а единственный промежуток закрыла женщина, которая держала за руку девочку с школьным ранцем за спиной.
Панов затормозил у машины и развернулся в обратную сторону. В это время уже из подвала показались головы милиционеров.
– Стой, стрелять буду, – закричал Ахметов, винимая пистолет из подмышечной кобуры.
– У нас побег! – кричал сержант в переносную радиостанцию, – У нас Троль сбежал!
Серёга добавил газу и вылетел из двора на дорогу. Он и не думал останавливаться, даже, когда услышал хлопок выстрела, и пуля обожгла ему бедро.
Заложив вираж, так что его занесло на повороте, он вылетел на дорогу и на перекрёсте повернул на запад. Дальше было много дорог: шоссейных и просёлочных. Карелия большая – есть, где прокатиться и где скрыться от погони. Навстречу ему, сверкая маяками, показалась машина ДПС. Пришлось снова резко тормозить и разворачиваться. Гаишники, заметив его манёвр, включили сирену и прибавили скорость.
Теперь дорога у него была одна – в сторону границы. Он туда и рванул.
А куда было ему деваться, когда в полусотне метров от тебя, те, для кого ты, объект преследования. Это как удирающая от волка добыча – не отпустят.
Дорога была ровная и прямая, почти как стрела. Панов особенно не раздумывал, что будет, когда он подъедет к посту пропуска. Не знал он и о том, что милиционеры, преследующие его, уже связались по запасному каналу с пограничниками. Для пограничников сообщение о том, что преступник идёт на прорыв границы, тоже было сигналом для боевых действий.
Готовят этих солдат к тому, что может создаться ситуация чрезвычайная, а их на границе с Финляндией нет и нет.
Разве что какой–нибудь отмороженный на голову молдаванин или таджик надумает в капиталистический мир через советскую проволоку попасть, как это было два раза за пять лет.
Поэтому, когда от поста до мотоцикла оставалось метров сто, на шоссе из капонира поперёк дороги неожиданно выкатил БТР и выпустил в его сторону поверх головы очередь из крупнокалиберного пулемёта системы Владимирова. КПВТ – это не пистолет Макарова. Вспышки из ствола и оглушительные хлопки выстрелов заставили Серёгу пригнуться к рулю. Краем глаза в зеркале заднего вида мелькнула жёлто–синяя машина ДПС, неуклонно приближающаяся к нему.
– Прости, меня, Гриша,– последнее, что мелькнуло в голове беглеца.
Новенький «Чезет» через мгновение превратился в груду искорёженного металла. Тело ездока, вылетевшего из седла, ударилось о косую броню боевой машины и, продолжив полёт, перелетело через неё, упав с противным шлепком на асфальт к ногам солдат в зелёных фуражках…» КОНЕЦ. Evgenii Pekki…
