Рассказ по реальным событиям
Как же тяжело слышать такое! Да еще и от кого!
«Всё терпишь...» Да нет, не всё. Всегда она могла и другого человека защитить, и, если нужно, грубияна на место поставить. Просто – вежливо, спокойно. Да, она не умеет орать. И грязными словами не ругается, это у нее с детства как-то сложилось. Не держим же мы грязь во рту? Вот и к нецензурщине у нее такая же брезгливость.
Но бывает, что... Всякие люди встречаются. Скажут, не подумав, что-то неприятное в очереди там в магазинной или еще где. Кто-то – потому что устал на работе и самому уже стыдно, что брякнул. Кто-то привык себя так вести, распустил себя. Но всегда ли отвечать-то надо? Разве «не спустить» – самое важное?
Ее дочь считает именно так. Что надо таким образом: тебе слово – а ты десять, а иначе ты глупый. А терпеть ничего нельзя. Ох, эти подростки с их болезнями роста! Ну, не бывает таких душ людских, чтобы вот – черная душа, а вот – белая. Все мы грешные. Дочери объяснять пыталась: разве ты всегда права? Разве ни о чем потом не жалеешь? Разве не хотела бы, чтобы тебя простили? Чтобы не ответили на обидное слово, чтобы забыли твой необдуманный поступок? Молчит, сопит только, вечный насморк у нее этой осенью.
А тут дочь услышала, как соседка высказала ей. Елена уже толком и не помнит, что именно. Она ее вполуха слушает, да простит Господь такое невнимание к человеку: соседка старенькая и давно не в себе. То проблеск, то подозревает всех в чем-то. «Да-да, хорошо, Анна Николаевна», – сказала Елена в ответ на возмущенные возгласы соседки и подошла к двери. Но дверь была уже открыта, и Маша стояла у порога:
– Опять ты позволяешь всем с тобой так разговаривать?
– Что?
– Мама, тебя вчера при мне в магазине толкнули – ты ничего не сказала! Продавщица грубила потом еще!
– Она всем грубила. Может, ей нагрубили. Может, у нее живот болел! На вот, сумку у меня возьми, дверь закрой, – наскоро отвечала Елена, снимая шапку и шарф.
– Мам, нельзя терпеть! Знаешь, как таких у нас называют? Терпилы! Ты хочешь быть терпилой, мама?
Елена замерла. Потом вздохнула:
– Тюремное это слово.
– Да хоть какое! Нельзя так! Какая-то старуха...
После «тюремного слова», произнесенного дочкиным совсем еще детским голосом, Елене стало тесно в груди. Как ударили. Вот почему так? Умеют люди ударить. Даже Господь наш, когда воскрес, и Тот показывал Фоме и другим ученикам – что? Раны. На воскресшем Теле они остались, это же только вдуматься! Да, неправильно это с ее стороны – сравнивать распятие Господа и с порога сказанную дочкой глупость.
Елена снова надела шапку и двинулась к двери.
– Ты куда? – прервав свою речь, спросила Маша.
– В магазин, – неловко ответила Елена и быстро зашагала вниз по лестнице. Машка что-то кричала про сумку, уже принесенную из магазина, и про оставленный шарф, но она спускалась ниже и ниже, забыв о существовании лифта и об уставших ногах.
На улице она отдышалась. Двинулась в подворотню. Она знала, куда пойдет: совсем забыла зайти с автобуса в популярный маркетплейс, куда только сегодня поступила купленная ею иконочка святой Ксении. «Зато в магазин зайти не забыла», – поругала она себя и двинулась к подворотне, коротким путем.
В подворотне ей преградил путь крупный человек с бутылкой:
– Ты! Ты что тут делаешь?
Елена отшатнулась. Потом попыталась быстро обойти его. Он шатнулся в ее сторону и еле устоял на ногах. Елена бегом побежала из неосвещенного места туда, где горели огни улицы. И здесь каждый день ходят люди, другие женщины, девочки, дети. Ее дочь Маша. Можно понять, почему для нее так ужасно выглядит слово «терпеть». Уж сколько раз пытались что-то сделать с освещением района, с уборкой улицы, которая, стоило прекратить поток жалоб и собственные выходы во двор «на субботник», быстро превращалась в помойку. Об этом и в новостях уже писали и говорили, а воз и ныне там.
А вот с такими обитателями подворотен, любящих бутылку, видимо, не сделаешь ничего. Надо Машке сказать, чтоб после заката не ходила этим путем, даже с девчонками за компанию.
Улица была почти пустынной. Еще бы: сильный ветер, холод, вот-вот начнется дождь. Как говорила ее бабушка, хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Но ее ждет святой образ – там, на полке, рядом с купленными кем-то игрушками, шторами и кофточками. Надо срочно забрать. Святой Ксении она молится всегда, и как так получилось, что до сих пор в доме иконы ее нет, сама бы объяснить не смогла.
Прямо перед Еленой, свернув с тропинки, оказалась женщина. В светленькой шапочке, красной куртке и джинсах. И будто пританцовывает. И, кажется, напевает себе под нос. То замедляет шаг, то убыстряет. То на небо посмотрит, то в сторону.
«Вот только ненормальных не хватало! Что за день!» – подумалось Елене. Будто бы несуразный сон видит. Ходят всякие, мешают.
«А ведь про святую Ксению тоже могли так сказать, – сообразила вдруг она, – что ненормальная якобы, что мешает, ходят по улицам тут всякие». Осудила незнакомого человека. Может, у женщины случилось что. Или, наоборот, – радость. И разве она мешает кому на пустой улице?
Странная прохожая тем временем куда-то исчезла. Может, свернула в обувной магазин слева, может – в пекарню, из которой доносятся такие прекрасные запахи. Елена, которая не ела с утра, ускорила шаг: скорей за иконой!
Забрала. И так рада была она этой иконе, что не заметила, как снова пошла короткой дорогой – к подворотне. А возвращаться на угол самого «длинного» в округе, на карте похожего на змею дома по начавшемуся ледяному дождю, ох, как не хотелось!
«А там, наверное, тот... человек до сих пор, – подумалось ей. – Ох, Лена, права про тебя дочь! Куда ж меня понесло?»
Словно в поисках ответа, она крепко сжала икону в руке и обернулась. Мимо нее шла монахиня. В их районе, в такой час. В обычном монашеском одеянии и в чем-то вроде черной куртки сверху, ни зонта, ничего. Шла медленно, словно плыла, по направлению к автобусной остановке. Елена проводила ее взглядом. И тут же от сердца отхлынула тяжесть, и ей даже показалось, что рядом с подворотней загорелся давно сломанный фонарь.
А потом в эту подворотню, как по команде, смеясь, зашло несколько женщин. И еще какая-то пара с ребенком. И Елена, поняв, что опасности нет, двинулась за ними.
Дома Машка, наверное, услышав шаги, открыла ей дверь. И бросилась матери на шею.
«Ох, ты, чудо мое, ершистый и грубый ты мой подросток... совсем, как я была в твои годы...».
Машка достала пакет:
– Мама, ты опять не проверила в пункте покупку? А если там пусто? Или не то?
Елена, действительно, и подумать о таком не могла. Другие покупки всегда проверяла. Но это была икона, и ей не пришло в голову, что может быть подвох.
Маша ловко, без ножниц, распаковала сверток и достала образ:
– Ой! Какая красивая! Святая Ксения, да? Можно я сама на полку поставлю, можно?
– Так это же... – Елена замолчала.
Святая Ксения на иконе была изображена смотрящей в небо. Одежду ее составляли светлый головной убор, красная кофта и юбка цветом примерно...примерно, как джинсы. Точь-в-точь цвета одежды той женщины с улицы.
– Что – это же? – удивилась Маша. – А, ладно, потом расскажешь, снимай куртку мокрую скорее! Я поставлю икону и тебе помогу!
«Ксения блаженная, как же ты терпела», – вспомнились Елене слова из песни. Эту песню она когда-то пела Машке вместо колыбельной. А Машка, подрастая, начинала ей подпевать, вместо того, чтоб засыпать.
Дочь выглянула из комнаты:
– Я лампадку там зажгла! Но сначала давай куртку, и я чаю в зал принесу!
Елена устало опустилась на стул в прихожей. «Светлое горение, матушка Ксения... Ксения блаженная, как же ты терпела», – пелось в ее голове.
Женщина так и задремала, тихо и умиротворенно. Во сне мимо нее шла монахиня, потом – прохожая в красной куртке, потом – еще какие-то люди. Она не слышала, как Маша поцеловала ее в макушку и тихо прошла на кухню – поставить чайник.