Статья написана в 2015 году, через год после начала печальных событий на Украине, но и до сих пор она не утратила своей актуальности.
Часть 1-я. Немного истории
Майдан… Маленький клочок украинской земли, имя нарицательное, ставшее уникальным в истории явлением, уже больше года не сходит с уст человечества. К нему прикованы все взоры; о нём все разговоры, споры и новости. Майдан, центр Киева, признанного в наши дни самой грязной столицей Европы, — материализовавшаяся история, давшая духовные всходы, которые столетиями прорастали в душах. Майдан, который видимым образом разделил день с ночью, расколов мир на два духовных лагеря, независимо от национальности, имущественного ценза, возраста и даже политических убеждений, выступает как символ глубинных, потаённых смыслов и знамение грядущих в мире перемен. Майдан, заболоченный некогда дремучий лес, — ныне водораздел между прошлым и будущим; между правдой и ложью, духовным и материальным; между истинной религией и её суррогатами; между Богом и Его лукавым противником — сатаной…
Согласно словарю Даля, майдан не просто площадь, место, поприще… Это ещё торг, базар или та его часть, где собираются мошенники для игры в кости, зернь, орлянку, карты. В южных говорах словом «майдан» называли курган, древние могилы. Майданный курган — могила; разрытый, раскопанный сверху с котловиною подъямок; род ларя для стока смолы под курною печью. Майданить (майданничать) — значит мошенничать, промышлять игрою; мотать, прогуливать и проигрывать своё. Майданник (майданщик) — мошенник, шатающийся по базарам и обыгрывающий людей в азартные игры. Участники последнего киевского майдана очень постарались, чтобы это слово заиграло всеми оттенками значений, ассоциируясь и с разбойными сообществами, и с беспутными наследниками, проматывающими не ими накопленные богатства, и с чадящей преисподней, со смертью, с гибелью, могильным тленом.
«И был возле града лес и бор великий»… Кто бы подумал, что слова Нестора-летописца имеют прямое отношение к нынешней площади Независимости и примыкающему к ней Крещатику! Впрочем, жители Киевской Руси и слыхом не слыхивали таких наименований. Нарекли они это место Перевесищем. «Перевес» — так древние славяне называли силки, которые княжеские ловчие развешивали поперёк оврага, поляны, лесной опушки, охотясь на птиц и мелкое зверьё. Однако на месте нынешнего майдана в роли сетей тогда выступали поваленные деревья и балки, пересекавшие дремучие леса, говорливые ручьи и непроходимые болота. Сейчас здесь сети иные — духовные.
А дальше стало ещё интереснее: во времена Ярослава Мудрого местность стяжала название Козье болото. Мифологическая нечисть: лешие, водяные, кикиморы — властно заявила свои претензии на право считаться единовластными хозяевами гиблого места, как магнитом, притягивающего к себе смуты, бунты, «помаранчевые революции», массовые убийства… Невольно вспомнишь евангельское пророчество об отделении овец от козлищ в День Судный.
Когда, памятуя древнее название площади Независимости («Козье болото»), с недоумением смотришь на завсегдатаев киевского майдана с кастрюльками и дуршлагами на головах, на воинствующих юнцов в балаклавах и с битами в руках, на их идейных вождей и жриц «помаранчевой» революции: Тимошенко, Фарион, Черновол, Руслану, — невольно вспоминаешь Высоцкого:
«В заколдованных болотах там кикиморы живут, —
Защекочут до икоты и на дно уволокут».
Аналогия будет полной, если вспомнить вечно всем недовольных революционеров-профессионалов с Болотной площади в Москве и довершить картину булгаковскими Патриаршими прудами, некогда носившими название Козлиное болото.
Кстати, московская площадь с аналогичным названием Болотная тоже имеет тёмное прошлое. Несколько веков назад здесь казнили преступников. Считается, что именно «на болотах», а не на Красной площади в январе 1775 г. был казнён Емельян Пугачев. Двумя веками позже место осушили и превратили сначала в торговую площадку, а в 1990-е годы — в парк.
Вернёмся к Киеву. Здесь проходила южная линия оборонительного вала, и восточным въездом в город служили Лядские ворота. Одни объясняют это название старославянским словом «ляд», что значит «нечистый», «непутёвый», и есть в этом своя сермяжная правда: ворота служили стоком для нечистот. Другие возводят его к забытому ныне многозначному существительному «ляда» — заброшенная пустошь, поросшее леском болото, густые заросли. Третьи связывают название ворот с компактным проживанием ляхов.
Незамерзавшее озеро под названием Козиное болото делало ворота неприступными для врагов. Но ударившие в начале декабря (по другим летописям — в конце ноября) 1240 г. сильные морозы помогли полчищам хана Батыя сломить двухмесячную оборону киевлян и ворваться в осаждённый город. Интересно, что киевляне празднуют день рождения города весной, когда пышно цветут каштаны, зато современные революционные майданы, словно слыша властный зов веков, пробуждаются именно в ноябре–декабре, заявляя о себе как о деструктивной вражеской стихии. Распространённую версию о том, что Лядские ворота открыли изменники, вряд ли удастся сейчас подтвердить или опровергнуть. Однако характерно, что трусливо сбежавший перед взятием города князь Даниил Галицкий, олицетворявший западнический путь Киевской Руси, остаётся для украинских националистов «отцом украинской государственности»: ведь именно с него началось отпадение этих земель от общерусских корней.
Столицу могучего государства хан буквально стёр с лица земли, подвергнув опустошительному разорению. Папский посол Плано де Карпини, посетив город в 1246 г., констатировал, что в Киеве насчитывается не более 200 домов, а население едва достигает двух тысяч. Эстафету державственности переняла Москва, заслужив право именоваться духовно-цивилизационным центром славянского мира.
В середине XVII века вместо дотла сожжённых Лядских ворот выстроили сначала деревянные, а потом каменные Печерские ворота, снесённые в 1830 году вместе с остатками земляных валов.
Точное местонахождение и внешний облик Лядской брамы доныне остаются предметом яростных споров историков, тем не менее за несколько лет до первой оранжевой революции главную площадь столицы реконструировали, вкривь установив на ней символический памятник воротам, сыгравшим в истории Киева столь трагическую роль. Выполненные в стиле «украинского барокко», о котором вряд ли слыхали современники Даниила Галицкого, они украшены изображением, оккультная природа которого не оставляет сомнений даже у непосвящённых.
Появившийся в XVI веке топоним Евсейкова долина стал следующим в длинной череде бесконечных переименований прилегающей к майдану местности. В XVIII веке Евсейкова долина превратилась в Пески.
В 1830 г. Козье болото официально назвали Крещатицкой площадью, однако прилегавшая боковая улица почти до конца XIX века именовалась Козиноболотной. Владельцы многочисленных доходных домов роптали: неблагозвучное имя улочки не способствовало притоку жильцов. Наконец городские власти, вняв их мольбам, переименовали улочку в Крещатицкий переулок. Символично, что здесь в доме Житницких с весны 1846-го до своего ареста в апреле 1847 года проживал «пророк» майдана Тарас Шевченко, портрет которого некогда украшал и знамя петлюровцев. Сейчас переулок переименован в честь поэта.
В 40-х годах XIX века, когда с Софийской площади на Козье болото перенесли рынок, эта часть города стала называться Торгом, Толкучим или Крещатым базаром. В 1878 г. новое здание городской думы, воздвигнутое на площади, обусловило её новое имя — Думская. После большевистского переворота коммунальные службы не успевали менять вывески: с 1919-го — Советская, с 1935-го — Калинина, превратившаяся на время фашистской оккупации в Duma Platz. В 1977 году площадь Калинина, прежде чем громогласно заявить о своей «незалежностi», примеряет на себя новую роль — площадь Октябрьской революции.
Богатая трагическими событиями история площади, сомнительная репутация селившегося окрест колоритного люда (отставные солдаты, обедневшие казаки, корчмари, шинкари-кабатчики и винокуры) вызывают закономерный вопрос: почему именно Козье болото стало центральным майданом украинской столицы?
Хотя первые жилые дома с усадьбами появились на площади в XVII–XVIII в., до начала XIX века Козье болото с прилегавшими окрестностями слыло глухим местом; вечерние прогулки по слабо освещённым масляными ночниками улицам были делом рискованным и безрассудным. Ночным кошмаром одиноких прохожих был известный киевский вор Мороз с братвой, прятавшийся от полиции на Козинке в усадьбе мещанки Гогоцкой, которая содержала кабак с мечтательным названием «Париж». Окна его деревянного убежища выходили на питейное заведение «Новый мир».
Посетители «низшего сорта» наведывались к купцу Якову Бернеру, который жил между Козиноболотной и Софийской, гласному городской думы, завещавшему на благотворительность 200 тыс. рублей. Щедро финансируя строительство церквей, он без зазрения совести сочетал внешнее благочестие со столь сомнительной прибылью.
Козьеболотская гуральная (винокуренная) слободка, тесно примыкавшая к городским воротам, была «головной болью» городских властей. «Ваша светлость! Вопреки закону, казаки торгуют водкой в своих домах и других местах квартала», — гласит рапорт городского войта[1] губернатору. Однако ни циркуляры, ни предписания не делали местные питейные заведения законопослушными: нарушая запрет продавать алкоголь «гуртом» (в бочках), они составляли серьёзную конкуренцию магистратским кабакам, имевшим право продавать водку в розницу — квартами. Район кишел трактирами, воровскими притонами, домами терпимости.
Добропорядочные жители Крещатицкой площади, не питая восторга от сомнительного соседства, обратившись в 1871 г. в городскую управу, добились закрытия заведений, украшенных красными фонарями. Однако радость почтенных купцов была недолгой: в 1878 г. вместе с чиновниками, переселившимися в новое помещение думы с Подола, на площадь вернулись и представительницы древнейшей профессии.
Легальные публичные дома соседствовали с подпольными притонами, ютившимися в гостиницах и частных домах. В 1908 году полиция получала доношения о тайных домах терпимости в отелях «Саксония», «Интернациональ», «Виктория», расположенных в Крещатицком переулке. «Как только засветят фонари на Думской площади, — вспоминала современница, — с узкой Козиноболотной улицы выходят <…> в поисках заработка женщины улицы. <…> Они проходят по тротуарам Думской площади, задерживаются у фонарей <…> Вызывающе курят, иногда переговариваются охрипшими голосами». Переименование улочки не решило проблемы. Здешние «козочки», как их по сложившейся традиции называли, сновали в поисках заработка мимо доходных кирпичных домов, мимо парадного подъезда «Гранд-отеля», манящих витрин кондитерской Жорж» и в начале ХХ столетия, и в советское время, пока их не приставили здесь же, в переулке Шевченко, к работе на фабрике ширпотреба, специально оборудованной для трудоустройства одиноких и бесприютных женщин.
Стоял здесь с XVIII века арестантский острог — деревянное здание, обнесённое высоким частоколом. И тюрьма, и двор были разделены на мужскую и женскую половину. В 1819 году в связи со строительством Печерского острога старую деревянную тюрьму разобрали, но история имела продолжение. Главную площадь страны чуть не украсили... тюрьмой. К 1827 году, по признанию губернского прокурора, тюремный «замок обветшал до такой степени… настолько нет возможности содержать их (арестантов) по роду преступлений и по возрасту…». Да и высокое имперское начальство, осмотрев Печерский острог, сочло его чересчур тесным. Ещё бы! В здании, рассчитанном на 90 человек, находилось 340 заключённых. Пока выбирали место для нового острога, названного впоследствии Лукьяновской тюрьмой (а это длилось ни много ни мало 20 лет), сенатор Болотников предложил возвести его не где-нибудь, а на Козьем болоте, благо место пустовало. «Тюремный замок, — убеждал почтенный муж, — доставит немалое украшение городу, да и оное место у всех жителей на виду... Это может посодействовать к добровольному в пользу арестантов подаянию». Идею подхватили депутаты… Слава Богу, в 1856 году приискали другое место — за бывшей заставой на Старой Житомирской дороге. Самое интересное, что в числе узников Лукьяновского замка побывали в своё время не только «Железный Феликс», нарком просвещения Луначарский, Николай Бауман, Дмитрий, Анна и Мария Ульяновы, но и Михаил Грушевский, Симон Петлюра, Вячеслав Чорновол и Юлия Тимошенко.
История моральной нестойкости и неразрывно связанного с ней редкого непостоянства…
«Крещатик является не чем иным, как прорытым рвом, — писал Иосиф Самчевский, инспектор Новгород-Северской гимназии, — и по нему по ночам опасно проезжать»[2]. Кто знает, как долго оставалась бы местность между Печерском и Старым городом бесхозной, не случись в 1811 году пожара на Подоле, уничтожившего почти всю прибрежную часть Киева вместе с домами, усадьбами и скотом. Погорельцы потянулись в Крещатую долину... Пополнили число новосёлов и печерские жители, которых в приказном порядке выселили на городские окраины в связи с грандиозным строительством новой Печерской крепости, предпринятым в начале 1830-х годов. Тогда же были снесены остатки оборонительных валов. Город начал бурно разрастаться, и застройка Козьего болота не стала исключением.
К середине ХIХ столетия глухая окраина всё больше напоминает островок цивилизации: прокладывается мостовая, устанавливаются газовые фонари. Обрисовываются контуры будущей площади с оживлённым базаром, цирком и первыми каменными домами. Праздники не обходятся без народных гуляний, а местная пресса с удовлетворением отмечает, что «Крещатик уже самобытный и, подобно людям, имеет свою физиономию»[3]. Кто бы знал, какие гримасы исказят эту физиономию спустя полтора столетия!
В 1828 г. шляхтич Иосиф Понятовский, состоя в чине полковника, решил построить на углу Крещатика и Крещатицкой площади первый на ней каменный дом. Но только 15 лет спустя его сын Ламберт-Маврикий, владелец первого в губернии сахарного завода, прославившийся пышными банкетами в честь городской знати, приступил к осуществлению отцовского замысла. Проект двухэтажного здания, посланный на утверждение в Петербург, был забракован императором. В 1851 году трёхэтажный особняк по новому проекту был почти готов, но въехать в него Ламберт-Маврикий побоялся: какой-то ксёндз предрёк, что по завершении строительства он умрёт. Забив в панике окна и двери, магнат почти десятилетие не осмеливался приближаться к дому-призраку.
В конце 1850-х, когда первый испуг прошёл, в особняке устроили художественную выставку. Первый этаж сдавался в аренду, в основном под магазины. В 1861 г. здание стало собственностью Киевского дворянского собрания. В годы гражданской войны, выдворив прежних владельцев, здесь обосновалась сначала немецкая, а позже большевистская военная комендатура. В 1941-м дом, будто заговорённый, одиноко высился среди не пощажённого войной Крещатика. Чего не сотворила война, то довершило мирное время. В 1977 г., в очередной раз реконструируя площадь «в честь 60-й годовщины Октябрьской революции», здание разрушили, соорудив на его месте Дом профсоюзов с часовой башней. Весьма символично, что 20 ноября 2013 года, накануне евромайдана, часы на башне сломались. Главные часы города, всегда исправные, они не показывали ничего, кроме сообщения об ошибке на английском языке, высвечивавшегося на синем экране.
[1] Войт в средневековых городах Польши, Украины, Белоруссии — выборное или назначенное должностное лицо. — Примеч. авт.
[2] Самчевский И. Воспоминания // Киевская старина. — 1894, февраль.
[3] Киевские губернские новости. — 1853.