//Спасите наши души! Мы бредим от удушья. Спасите наши души! Спешите к нам!
(ВСВ//
Трифонова нам дала революция. Все его предки были связаны с рев. деятельностью. Бабушка с младшим вождем дружила интимно, штопала ему носки и в ссылку даже посылала. Отец был крупным военачальником - председателем Военной коллегии Верховного суда СССР. В 1937 родителей репрессировали, отца расстреляли в 1938 г. ЮТ рос в семье «советской аристократии», в знаменитом Доме на Набережной, который он потом опишет в лучшей своей повести. Страшный, мрачный дом, хранящий трагедии, жив до сих пор.
В 13 лет ЮТ оказался сыном врага народа, и мысль об отце стала его вечной болью. Отец для него был идеалом всего самого высокого. Восстановить его репутацию – вот к чему он стремился. Потом поймёт, что не всё так просто – белое станет чёрным и наоборот. Несмотря на происхождение, его принимают в Литер. ин-т. В 1950 г. он дебютирует романом «Студенты». Я читала – это нечто ужасное по идеологии. Типично советская книга, с критикой космополитизма и пр. Он получил за неё Сталинскую премию. Внешне ЮТ вёл жизнь широкую и весёлую, а что было в душе, знал только он. А в ней был отец и революционные идеалы.
Не только он, но и ранние 60-ники были заворожены революцией: «Ленин – мой самый интимный друг, и я его оскорблять не позволю», - признавался Евтушенко. «Уберите Ленина с денег», - требовал Вознесенский. «Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся, какое новое сраженье ни покачнуло б шар земной, я все равно паду на той, на той единственной гражданской, и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной», - об этом мечтал и давал клятву Окуджава. И все ему подпевали со слезами на глазах.
И Трифонов писал историко-революционные книги: «Нетерпение», «Отблески костра», «Старик.
Но не поэтому его называют гением, не поэтому его возненавидели и возлюбили одновременно.
Пока существует в России это непонятное сословие интеллигенция, со всеми её прибамбасами, со всеми её полетами выше неба и падениями ниже грязи, пока существует в мире эта уникальная совокупность людей, самых лучших и самых жалких, – до тех пор будут жить произведения Трифонова.
Это цикл московских повестей: "0бмен"/1969/, "Предварительные итоги"/1970/, "Долгое прощание" /1971/, "Другая жизнь"/1975/, "Дом на набережной"/1975/,"Время и место"/1981/
«Никого из этих мальчиков нет теперь на белом свете. Кто погиб на войне, кто умер от болезни, иные пропали безвестно. А некоторые, хотя и живут, превратились в других людей. И если бы эти другие люди встретили бы каким-нибудь колдовским образом тех, исчезнувших, в бумазейных рубашонках, в полотняных туфлях на резиновом ходу, они не знали бы, о чем с ними говорить. Боюсь, не догадались бы даже, что встретили самих себя» («Дом на Набережной»)
Повесть «Обмен» появилась в год ввода советских войск в Чехословакию. И сейчас читаю, что эти два события обсуждались на московских и питерских интеллигентских кухнях с одинаковым волнением. За «Обменом» последовали др. повести. Они печатались в ж. Новый мир, Дружба народов. ЮТ писал не в стол, как приходилось многим, а открыто. При этом честно, при этом жёстко судил мягкотелых интеллигентов, к которым относил, разумеется, и себя. Он был гений и сделал открытие, как можно написать о человеке, обнажив самое сокровенное и даже низменное, не нарушая о-п ограничений.
Его герои – обычные советские интеллигенты: журналисты, историки, артисты. Разумеется, они говорят на своих кухнях о культе личности, о репрессиях, но не о современной политической жизни 60-70 гг. Табу. Они не говорят ни о Сахарове, ни о Солженицыне, ни о правах человека, ни об «органах». Герои Трифонова остаются на уровне личных, бытовых, любовных, дружеских, служебных проблем. Быт. Гениальный Трифонов догадался: как человек общается со своими близкими (жёнами, любовницами, друзьями), так же он будет вести себя, когда потребуется сделать главный выбор, нравственный, экзистенциальный. Не обязательно писать, как человек доносит, предает, а можно показать его в ситуации, когда он просто врёт или чего-то боится. Можно не писать о том, как мы терпим крах в больших делах, а написать о том, как мы не можем даже обменять квартиру или работу, пошевелиться не умеем.
Тогда Трифонова обвиняли в бытовизме и приспособленчестве. А он писал не о скверных людях, а о нормальных, и каждый по-своему был прав. Его герой мог быть нерешительным, слабым, и, вообще, размазнёй. Но он в то же время был рефлексирующим, ищущим и сомневающимся. И для них, т.е. для нас, возможна и другая жизнь. Интересно сейчас перечитывать его московские повести. Понять что-то новое про себя, про других, и будет Долгое прощание, Время и место, Другая жизнь и даже Оправдание.