Я не люблю осуждать людей, но иногда просто не понимаю, как можно так поступать со своими родными. Живу я уже немало, семьдесят девятый год пошёл, и всякого насмотрелась. Но то, что случилось с моей знакомой Марией Петровной, до сих пор в голове не укладывается.
Познакомились мы с ней лет десять назад, когда я переехала в этот дом. Она жила этажом выше, и мы быстро сдружились. Мария Петровна — женщина строгая, но добрая. Всю жизнь проработала учительницей, воспитывала детей не только в школе, но и дома. Двое сыновей, дочка, внуки… Казалось бы, счастливая старость ей обеспечена. Но как же жестоко я ошибалась.
Однажды, недели три назад, звоню ей утром — не отвечает. Думаю, может, спит или плохо себя чувствует. Днём ещё раз позвонила — то же самое. Вечером решила зайти, постучалась в дверь. Тишина. Сердце сразу не на месте. Вспомнила, что у неё есть внучка Оля, вроде недавно заходила, значит, точно кто-то должен знать, где Мария Петровна.
Нашла телефон Оли, позвонила. Она сначала даже не поняла, о чём речь.
— А, бабушка? Да она дома. Мы на неделю уехали, а она отказалась с нами ехать, сказала, что ей тут спокойнее.
— Так она же одна осталась? — спрашиваю. — Кто ей еду принесёт?
— Да у неё в холодильнике было что-то, — отвечает Оля. — Мы не думали, что ей что-то надо, она ничего не просила.
Я чуть трубку не выронила. Бросила всё, пошла к ней снова. Постучала громче, крикнула её имя. А потом услышала слабый голос:
— Тут я…
Сосед снизу помог открыть дверь — благо, замок старый, несложно оказалось. То, что я увидела, до сих пор перед глазами стоит. Мария Петровна сидела в кресле, слабая, бледная. В комнате холодно, на столе пусто. В холодильнике — бутылка воды, кусочек чёрствого хлеба и пара завядших яблок.
Она смотрела на меня с такой болью, что у меня слёзы на глаза навернулись. Семь дней. Семь дней человек жил вот так, без нормальной еды, в полном одиночестве. Хорошо, что хоть воды попить хватило.
Я кинулась на кухню, сделала ей горячего чая, сварила кашу, достала из своей сумки пирожки. Она ела медленно, с трудом, но я видела, что она голодная. А потом, когда немного окрепла, заговорила.
— Знаешь, Нина, — тихо сказала она. — Я ведь никогда не жаловалась. Всю жизнь старалась быть для них хорошей матерью и бабушкой. А они… даже не подумали, что мне может быть плохо.
Голос у неё дрожал, но в глазах не было злости. Только усталость. Я слушала её, и внутри всё сжималось. Как можно так с родной бабушкой?
На следующий день я пошла к её родственникам, поговорила с Олей. Девушка стояла, смущённо опустив глаза, и только бормотала: «Мы не подумали… Мы не хотели…»
Но разве можно не подумать? Когда у тебя есть пожилой человек, который сам за собой уже не всегда может уследить, разве можно уехать и оставить его без присмотра?
Мария Петровна долго потом отходила, я её подкармливала, звала к себе. Её дети и внуки вернулись, конечно, извинились, но я видела, что это были просто слова. Они не изменились. Они по-прежнему не понимали, что сделали что-то ужасное.
Я теперь каждый день звоню Марии Петровне, навещаю её, слежу, чтобы у неё было всё, что нужно. Потому что старость — это не время, когда человек должен страдать от одиночества и голода. И если родные не понимают этого, значит, надо, чтобы хоть кто-то рядом оказался, кто не пройдёт мимо.
Сердце у неё доброе, она всё простила. А я не могу. И никогда не пойму, как можно бросить того, кто всю жизнь тебя любил.