Двадцатого марта по юлианскому календарю — первого апреля по современному летосчислению 1809 года в селе Великие Сорочинцы Миргородского уезда Полтавской губернии в семье отставного коллежского асессора Василия Афанасьевича Гоголя-Яновского родился хилый и болезненный мальчик. По воспоминаниям друга семьи Данилевского
«Новорождённый Николай был необыкновенно слаб и худ. Долго опасались за его жизнь».
Этому долгожданному сыну (первые два умерли при рождении) суждено было обозначить целую эпоху в истории русской литературы, которая не могла не состояться, ибо появление гения было предначертано Судьбой.
Действительно, судьба Гоголя полна тайн и недосказанностей, начиная с даты его появления на свет: сам Николай Васильевич утверждал, что родился 19-го марта, а в метрических книгах значится 20-е; одним из своих предков он считал полковника Винницкого и Подольского казацких полков, гетмана Правобережной Украины Остапа Гоголя, но официальной родословной, подтверждающей это родство, не существует, и исследователи до сих пор не установили истину; даже его отец появился на свет, казалось, вопреки природе, ибо родился только на четырнадцатом году брака и был единственным ребёнком в семье.
«Дражайшие родители, папинька и маминька» — таким нежным обращением неизменно начинались письма юного гимназиста Гоголя к Василию Афанасьевичу и Марии Ивановне. А семья Гоголей-Яновских была очень необычной. Отец Василия Афанасьевича, дед Николая, был одним из образованнейших людей своего времени — помимо русского языка, владел латынью, греческим, немецким и польским. По окончании Киевской духовной академии он поступает писарем в канцелярию миргородского полка, затем переводится в канцелярию гетмана, где получает чин хорунжего. Его образованность и светские манеры не остались незамеченными, и вскоре молодого человека приглашают учителем словесности к дочери Семёна Лизогуба, богатого и знатного отставного полковника. Учитель и ученица... Любовь не заставила себя долго ждать, но родители Татьяны и предположить не могли, что их дочь свяжет свою судьбу с сыном бедного священника. Получив отказ, влюблённые погрустили, да и сбежали из дома, тайно обвенчавшись. Приданого, понятно, строптивая девушка не дождалась, и только через несколько лет семья Яновских получила от Лизогубов хутор Купчин, впоследствии переименованный в Васильевку.
В 1777 году у них рождается сын Василий, а в 1792 Афанасий Демьянович, к тому времени имевший полковничий чин бунчукового товарища, получает вожделённую грамоту на дворянство, которая ему была выдана на основании предоставленных доказательств о происхождении рода от гетмана Остапа Гоголя, став таким образом потомственным дворянином Гоголем-Яновским.
А у его сына, Василия Афанасьевича, была своя, не менее романтичная история: тринадцатилетним мальчиком он узрел во сне Царицу Небесную, явившую ему образ суженой. Сон, конечно, скоро забылся, но от Судьбы не уйдёшь.… Много лет спустя в соседнем селе Василий случайно увидел девочку, некогда привидевшуюся ему в вещем сне. А четырнадцати лет от роду Машенька Косяровская, прекрасная Белявка, как звали её окружающие, стала его женой. Так казацкая удаль и Небеса подготовили всё для появления великого мистика.
Десяти лет Никушу (Николая) и его младшего брата Ивана определили в полтавское поветовое (уездное) училище. Братья-погодки были очень привязаны друг к другу. Мальчики жили не при училище, а на квартире у чужих людей. Не отличаясь прилежанием, часто опаздывали на занятия или вообще не приходили в класс. Педагоги характеризовали их так:
«Николай «туп, слаб, резов», а брат Иван «туп, слаб, тих»».
Здоровье младшего брата становилось всё хуже и хуже, а когда родители решили забрать его из училища, внезапно умер. Потрясённый Никоша часами просиживал у могилы брата, уводить с кладбища его приходилось силой. Позже он написал о себе и брате трогательную поэму «Две рыбки».
По окончании училища Гоголь поступает в Нежинскую гимназию высших наук, привилегированное учебное заведение. Поначалу отношения гимназиста и с учителями, и с одноклассниками не складывались: сверстники невзлюбили Николая за неряшливость в одежде и постоянно липкие руки — карманы у него были постоянно набиты леденцами, которые он сосал непрерывно. Часто вместо занятий сбегал из гимназии и шатался по улицам и площадям, заворожённо наблюдая за представлениями в балаганах и вертепах или следуя за уличными артистами. Но когда юношу назначили хранителем классной библиотеки, и леденцы, и уличные балаганы были немедленно забыты. Гоголь страстно отдался новому делу: тщательно наблюдал за сохранностью вверенных ему книг, перед выдачей на руки каждую обёртывал бумагой и даже мастерил из вощеной бумаги специальные напальчники для читателей, без использования которых пользоваться книгой запрещал. Стал он принимать участие и в гимназических театральных постановках, столь же педантично и деспотично подходя к делу, пробовал рисовать.
Николаю исполнилось шестнадцать, когда умер отец. Получив скорбную весть, он написал матери, что, узнав о смерти любезного папеньки, хотел выброситься из окна, но из-за неё передумал. Сколько в его словах любви, ужаса и детской надежды:
«Вы ведь ещё такая молодая...».
А позже напишет ей:
«...Вы обо мне услышите или очень хорошее или вовсе ничего не услышите».
И услышали! Первое произведение «Идиллия в картинах Ганц Кюхельгартен» была издана в 1827 году под псевдонимом Алов.
«Гоголь — такой молчаливый и таинственный, — писал книготорговец Лысенков, — принёс книги ко мне на продажу и через неделю спросил, продаются ли. Я сказал, что нет, он забрал их, и только их и видели, должно быть, печка поглотила, и тем кончилось».
Так что нежинский вариант «Страданий юного Вертера» мир не увидел… Но два года спустя в весеннем номере «Сына Отечества» появилось стихотворение без подписи с лаконичным названием «Италия». Все поездки Гоголя, все встречи с этой удивительной страной были ещё впереди, но строки были проникнуты такой любовью, такой пронзительной ностальгией, что впору было поверить в переселение душ — будто кто-то нашептал автору из далёкого прошлого или, может, из будущего...
«А ночь, а ночь вся вдохновеньем дышит.
Как спит земля, красой упоена!
И страстно мирт над ней главой колышет,
Среди небес, в сиянии луна
Глядит на мир, задумалась и слышит,
Как под веслом проговорит волна...»
Николай Васильевич Гоголь прожил всего сорок три года. Слабое с детства здоровье постоянно гнало его в поисках подходящего климата, лучших врачей, новых способов лечения. От чего? Этого не знал ни он сам, ни модные лекари, ни астрологи и гадалки. Гоголь постоянно хандрил, впадал в прострацию, постоянно мёрз. Даже в обожаемой им Италии он мог внезапно выскочить из пролётки и бежать рядом с ней, чтобы согреться. Ещё он не любил сумерки, ночь и всё незримое, что летает и кружит в ней.
«Странный иностранец,
Он просил кого-то
(Вечер к тонкому стеклу приник):
"От летучих, от ползучих и от прочих
Охрани!"
И. Эренбург.
Расставаться с Италией он не любил, изъездил её почти всю, но именно Рим сразу и навсегда пленил и покорил его. Прельстила и итальянская кухня: из своей «второй Родины» он вывез гигантский запас спагетти и пармезана. Ими он потчевал семью своих друзей Аксаковых, когда приезжал к ним в гости в Абрамцево. Гоголь вообще любил макароны, может потому, что они просты и быстры в приготовлении, а писатель, не имея собственного дома и ведя холостяцкий образ жизни, часто сам готовил, вязал на спицах, кроил и шил себе бархатные жилеты, притом только двух цветов — синего и красного.
Гоголю долго не сиделось на одном месте. Где только он не побывал, меняя города и страны: Петербург, Рим, Венеция, Неаполь, Франфуркт, Варшава, Париж, Ницца… Но больше всего его влекло в Белокаменную, сюда он всегда стремился, сюда возвращался из своих странствий с неизменным волнением и предвкушением встречи.
Писатель знал и любил Москву, интересовался её историей, дружил с московскими литераторами, учёными, художниками и артистами. Мечтал стать «постоянным жителем столицы древней», подолгу гостил, точнее, жил, на окраине Девичьего Поля в доме Михаила Петровича Погодина, профессора Московского университета, члена Петербургской академии наук, писателя-славянофила, историка и собирателя древностей. В этом доме перебывал, кажется, весь цвет культурной столицы. Позже старший сын Погодина вспоминал:
«Незабвенный Николай Васильевич Гоголь переселился к нам на Девичье поле прямо из знойной Италии. Он был изнежен южным солнцем, ему была нужна особенная теплота, даже зной; а у нас, кстати, случилась, над громадной залой с хорами, большая, светлая комната, с двумя окнами и балконом к восходу солнца, царившего над комнатой в летнее время с трех часов утра до трех пополудни. …железная крыша также способствовала ее нагреванию. ...для Николая Васильевича это было важно; после итальянского зноя наш русский май не очень-то приятен; а потому наша комната была ему как раз по вкусу. Нечего и говорить, каким почетом и, можно сказать, благоговением был окружен у нас Гоголь».
В мае 1840 года Гоголь отметил здесь свои именины, устроив праздничный обед, на котором присутствовали литераторы Баратынский, Загоскин, Дмитриев, философ Чаадаев, актёр Щепкин, князь Вяземский и другие. Лермонтов читал в тот вечер свою новую поэму «Мцыри» и читал необыкновенно вдохновенно. Вечер завершился в беседке, где виновник торжества угощал гостей собственноручно сделанной жжёнкой «по-диканьски». В тот вечер он был особенно счастлив, но таких дней в жизни Николая Васильевича было мало. Сейчас от всей большой усадьбы осталась только выполненная в традициях народного зодчества деревянная изба, служившая владельцу «древнехранилищем», да название улицы.
Жизнь Гоголя сложилась так, что карьеры на государственной службе он не сделал, к преподавательской деятельности в Московском университете быстро охладел, оставалась только беллетристика. В 1831-1832 годах он издаёт «Вечера на хуторе близ Диканьки», и с каждым новым произведением его слава растёт и растёт, и вот Белинский провозглашает Гоголя величайшим русским писателем того времени. Теперь мы можем добавить — и на все времена...
И на талантливых неординарных друзей ему всегда везло, помимо уже перечисленного «погодинского круга» с ним близко дружили профессор Шевырёв, писатели Аксаков, Данилевский, Соллогуб, Панаев, автор картины «Явление Христа народу» Иванов. Несколько более прохладные отношения сложились у Гоголя с Пушкиным.
Гоголя окружало немало красивых и незаурядных женщин. Одна из них «черноокая Россети» — фрейлина императрицы Александра Смирнова-Россет. Её дружбой дорожили Пушкин, Жуковский, Лермонтов, Вяземский, а она принимала живое участие в судьбе писателя. Кажется, Николай Васильевич даже успел в неё влюбиться, но когда она, смесь намекнула ему на это, Гоголь сдержанно отшутился и стал её сторониться. Но была в его жизни и другая женщина, которую он не просто боготворил, но даже отважился просить её руки. Анна, или по-домашнему Анолина, дочь известного композитора, мецената и друга Пушкина графа Михаила Юрьевича Виельгорского была, по словам одного современника, «единственной женщиной, в которую был влюблён Гоголь», всю жизнь бегавший от женщин и выразивший устами своего героя Ивана Фёдоровича Шпоньки своё к ним отношение:
«Как жена! Нет-c? Тётушка, сделайте милость… Я ещё никогда не был женат… Я совершенно не знаю, что с нею делать!»
Виельгорские да и сама Анна и в мыслях не держали породниться с мелкопоместным дворянином при всём своём расположении к Гоголю как писателю.
«...даже не могли себе объяснить, как могла явиться такая странная мысль у человека с таким необыкновенным умом», —
писал со слов родственников графини первый биограф писателя Владимир Шенрок.
Получив решительный отказ, Николай Васильевич тут же оставил Петербург и уехал в Москву залечивать душевные раны. Но и оттуда, не выдержав, отправил Анне умоляющее письмо:
«...я много выстрадался с тех пор, как расстался с вами в Петербурге. Изныл всей душой, и состояние моё так тяжело, как я не умею вам сказать».
Ответа он не получил.
С того времени Николай Васильевич сломался. Он страдал долго и тяжело и от своей вечной неустроенности и неприспособленности, от застенчивости, от своего мнимого безобразия, приведшего, как он считал, к краху его любви, страдал от незаметно подкравшегося творческого бессилия. При чтении друзьям новых глав из второго тома «Мёртвых душ», он, по реакции слушателей, всё понял и совершенно помрачнел. А скандал после публикации «Выбранных мест из переписки с друзьями», жестоко искромсанных цензурой, нанёс Гоголю такой удар, от которого он уже не мог оправиться.
«Язык этих посланий Гоголя почти пародиен по своей ханжеской интонации, но в них есть прекрасные перебивки, когда, к примеру, он употребляет сильные и вполне светские выражения, говоря о типографии, которая его надула», —
выскажется Набоков уже в следующем веке о стилистике «Выбранных мест».
И только-то! «Прекрасные перебивки» у автора «Вечеров» и «Невского проспекта»?! К этому времени Гоголь уже переехал из светлого и тёплого погодинского дома в цокольные комнаты большого особняка в начале Никитского бульвара по приглашению хозяина дома графа Александра Петровича Толстого и его супруги. Люди глубоко религиозные, чуждающиеся светскости, они как нельзя лучше отвечали новым духовным потребностям писателя. Всегда полутёмные комнаты, стылый холод, идущий от пола (говорят, что прямо под комнатами Гоголя был подвал, в котором на льду сохранялось продовольствие), мрачная аскетичная меблировка — всё это усугубило развивавшуюся душевную болезнь. Николай Васильевич перешёл на одну постную пищу, денно и нощно молился, почти перестал встречаться с друзьями. Писать теперь он мог только на религиозную тему, вроде «Размышлений о Божественной литургии», ставшими его последним творением и своеобразным духовным завещанием. Почерк писателя изменился до неузнаваемости, по некоторым свидетельствам его последние рукописи вместо слов и предложений содержали одни волнистые линии. Здесь он провёл свою последнюю зиму…
В январе 1852 года тяжело захворала Екатерина Михайловна Хомякова, сестра поэта Николая Хомякова, одного из ближайших друзей Гоголя. Он часто навещал больную, требовал от врачей применить то или иное лечение, пытался отмолить, отшептать болезнь. В конце месяца Хомякова скончалась. Лечивший её врач записал, что безвременная
«смерть её не столько поразила её мужа и всех родных, как Гоголя».
На её панихиде он горестно произнёс «Всё для меня кончено!» С того дня писатель почти перестал есть, и мысль о смерти полностью подчинила его. Своему духовнику он признался, что болен той же самой наследственной болезнью, от которой якобы умер и его отец — страхом смерти. Десятого февраля Гоголь пригласил к себе Толстого и наказал ему передать свои рукописи митрополиту Филарету для последующего их разбора и печати. Граф, не желая потворствовать болезненным мыслям и предчувствиям своего гостя, наотрез отказался от этой миссии. И тогда ночью больной то ли сознательно, то ли по ошибке сжёг все свои рукописи.
«После уничтожения своих творений мысль о смерти, как близкой, необходимой, неотразимой, видно, запала ему глубоко в душу и не оставляла его ни на минуту», —
вспоминал лечивший Гоголя врач. Больше больной уже не поднимался с постели, лежал в шёлковом синем халате лицом к стене, полностью перестал есть. И как повелось в их роду, его посетило видение, из которого он точно узнал, что умрёт третьего дня. Последние его слова были: «Как сладко умирать». 21 февраля (4 марта) 1852 года Николая Васильевича не стало...
Желающих проститься с писателем оказалось так много, что попечитель Московского университета предложил графу Толстому перенести тело усопшего в университетский домовый храм Мученицы Татианы. У гроба день и ночь стоял почётный караул из шести студентов, сменявшихся через два часа. Гроб был усыпан камелиями, любимыми цветами покойного. Панихида состоялась в субботу. От университетской церкви до Данилова монастыря студенты несли гроб на руках. Траурную процессию, растянувшуюся на несколько кварталов, возглавлял генерал-губернатор. Гоголя похоронили рядом с Николаем Языковым и его сестрой Екатериной Хомяковой, его самыми близкими друзьями. На могиле установили надгробие, история которого оказалась столь же мистической, как жизнь и произведения великого писателя.
Известно, что в изголовье был поставлен бронзовый крест, основанием которому служил большой валун тёмного гранита, очертаниями своими напоминающий иерусалимскую Голгофу, найденный в Крыму и доставленный в Москву И.С. Аксаковым, на глыбе церковнославянскими буквами было высечено изречение из Апокалипсиса: «Ей гряди Господи Иисусе!»; саму могилу перекрывала чёрная мраморная плита, лежавшая на сером граните, на гранях которой помимо указания имени и дат жизни покойного были выгравированы изречения из Библии, одно из них принадлежит пророку Иеремии: «Горьким словом моим посмеются», второе Иову: «Истинным же уста исполнит смеха, устне же их исповедания». Нет! Ну а что же ещё можно было выбрать для эпитафии человеку, родившемуся первого апреля?!
Весной 1931 года некрополь Данилова монастыря ликвидировали. Прах известных людей решено было перезахоронить на кладбище при Новодевичьем монастыре. Комиссия из сотрудников наркомата внутренних дел и литераторов, среди которых были Вс. Иванов, Светлов, Олеша, Лидин и другие наблюдала за эксгумацией тела Гоголя. Работа затянулась до вечера, так как кирпичный подземный склеп оказался чрезвычайно прочным, когда же гроб наконец достали и открыли, то увидели, что череп писателя повернут на бок, что немедленно породило городскую легенду о прижизненном погребении Гоголя. Позже появились вариации об изодранной ногтями обивке гроба, и даже о полном отсутствии головы у покойника (Привет Мише Берлиозу!). Сами литераторы, тот же Лидин, с удовольствием распускали леденящие кровь слухи, признавались дамам, что под шумок изъяли фрагменты одежды и даже части скелета, за которыми дух усопшего якобы являлся к ним потом во сне, в общем, ранний Гоголь остался бы доволен. Даже ваш покорный слуга уже в конце восьмидесятых, гуляя у западной стены Данилова монастыря, где как раз копали котлован под строительство монастырской гостиницы, наткнулся на человеческий череп, и с гамлетовскими чувствами взяв его в руки, прошептал с большим пиететом: «Николай Васильевич?». Городским легендам мы тогда верили…
Как бы то ни было, но прах Гоголя, а также крест и Голгофу перевезли на Новодевичье кладбище, где прах наконец обрёл заслуженный покой, крест канул в небытие, а крымский валун пропал до поры до времени…
В 1940 году умер Михаил Афанасьевич Булгаков. Урну с его прахом захоронили на участке, отведённом артистам Художественного театра, с которым он последние годы сотрудничал. Вдова писателя Елена Сергеевна долгое время искала какой-нибудь необычный камень для надгробия, камень, достойный автора фантасмагорических «Мастера и Маргариты». Увы, ничего подходящего не находилось. Но вот однажды, в очередной раз зайдя в гранильную мастерскую кладбища, в глубине ямы с отрезами камня она заметила тёмную, таинственно мерцающую в полутьме кварцитовыми блёстками странной формы глыбу. «Что это?», — спросила она. «Голгофа с могилы Гоголя», — ответил камнерез. Булгакова сразу поняла, что поиски её закончены. Тяжеленную глыбу выволокли из ямы, и она легла в изголовье могилы Мастера, всю жизнь считавшего себя учеником своего великого предшественника. Так провидение предоставило им случай разделить одну Голгофу на двоих.
И по этому поводу впоследствии возникла городская легенда: якобы во время работы над постановкой «Мёртвых душ» во МХАТе, над которой совместно трудились Булгаков и Станиславский, переутомившемуся Булгакову явился во сне Гоголь, и начинающему режиссёру пришлось оправдываться перед автором за слабую инсценировку его поэмы. Сон прервался мольбой драматурга, обращённой к его видению:
«О, Учитель, укрой же меня полой своей чугунной шинели!».