Глава 3.
На шестой день, когда уже начинало светать, усталость взяла верх, и я отключился прямо на ящике. Проспал я не меньше пяти часов. Разбудил же меня голос комиссара. Открыв глаза, я увидел его перед собой — Комиссара. Резко вскочил, но затёкшее тело не послушалось — я рухнул прямо ему в ноги.
К– Солдат... — Он смотрел сверху вниз, не двигаясь. — Я так понимаю, ночью ты не спал?
Г– (Я подскочил, чеканя слова, как на параде.) Так точно, Комиссар! Как и многие другие! Ожидали нового нападения!
К– Похвально. Но... на сон нет времени. — Он сделал паузу, и я впервые услышал в его голосе не приказ, а нечто похожее на... уважение. — Хочу выразить благодарность за твои успехи. Сегодня прибывает новый полк. Развернутся рядом с нами. Твоя задача — помочь им быстро влиться в оборону. Всё ясно?
Г– Так точно!
К– Тогда бегом к посадочной. И найди своё оружие.
Я уже был готов рвануть с места, но за спиной раздался спокойный, чуть насмешливый голос:
К– Отставить бегом. Прогулочно. А то опять падать будешь.
Я поправил шлем, нагрудник — и зашагал к площадке.
Весь шестой день и часть ночи я провёл, помогая новоприбывшим. Ничего особенного — разгрузка ящиков, объяснение, где какой окоп. Обычная рутина.
Но одна встреча врезалась в память.
Я увидел Люцию. Она стояла у бруствера, проверяя болтер. Поймал её взгляд — и улыбнулся. Она не ответила. Просто опустила забрало шлема и отвернулась. В тот момент в сердце кольнуло. Но я не мог выбросить её из головы. Весь день.
Уже ночью, когда мы закончили, я заметил, как она куда-то идёт — быстрым, решительным шагом, держась подальше от других сестёр. Я бросился за ней.
Г– Люция! Подожди! Прошу! — Голос дрожал, как у мальчишки. — Прости, если... если задел тебя чем-то! Я не хотел! Я правда не хотел! — Слова вылетали неконтролируемые, нестройные, отчаянные.
Она неумолимо продолжала идти. Не оборачивалась. И тогда во мне что-то оборвалось.
Г– (Я остановился, крикнув в ночную пустоту в надежде, что мои слова догонят её.) ЛЮЦИЯ! ТЫ МНЕ НЕ БЕЗРАЗЛИЧНА!
Она замерла. Вся — от шлема до тяжёлых керамитовых сапог. Стояла ко мне спиной, неподвижная, как монумент. Секунда. Другая. Я смотрел на её силуэт в темноте и боялся дышать.
А потом она сделала шаг. И ещё один. И ушла. Не проронив ни слова.
Я остался стоять, глядя в пустоту. В голове — звенящая, убийственная тишина. Что я сделал не так? Чем обидел? Почему она молчит?
Вернувшись в блиндаж, лёг на койку, прижимая к себе найденный лазган. Как куклу. И всю ночь смотрел в потолок, перебирая в голове каждое слово, каждый жест. И не находя ответа, чем же я её обидел. И как я могу перед ней искупить свою вину. Но этого и не потребовалось.
На утро седьмого дня нас снова атаковали. С ещё большей силой.
Я отбросил все мысли. Сжал лазган так, что костяшки побелели, — и выбежал наружу. Встал у бойницы, открыл огонь. Предатели лезли стеной, но артиллерия и авиация косили их, не давая дойти до окопов. Даже улыбнулся — ненадолго. Бодрящие слова комиссара ударили по ушам:
К– Гвардейцы! Мы им кость в горле! Так пусть задохнутся от нашего присутствия!
Одобрительный возглас гвардейцев не заставил себя долго ждать, хотя многие сражались через страх смерти.
А потом я услышал этот звук...
Вопли. Душераздирающие, нечеловеческие. Десантники Хаоса. И с ними — демоны. «Эти дойдут, — подумал я. — И сметут нас, не заметив, словно солому под ногами, а не грозную силу Империума.»
Но в этот момент за спиной раздался голос Канониссы — чистый, как серебряный клинок: «В бой, сёстры! Мы — длань, что покарает врагов Императора и очистит миры от скверны Хаоса!»
Сёстры шагнули вперёд. Гвардейцы — за ними. А я замер.
Искал глазами одну. Ту. И не находил...
Стоя перед лестницей, я понял, что ждать не имеет смысла. Я плюнул под ноги: «Да к чёрту, Император ждать не будет.»
Когда я начал подниматься по лестнице, чтобы вступить в сражение, кто-то сзади спрыгнул в траншею. Я обернулся — это была Люция.
Л– Гирон, постой! Прости меня за вчера.
Г– Люция, я не могу держать на тебя зла. Нам пора в бой! — Я уже развернулся, но она резко схватила меня за броню, развернула к себе.
Она подняла забрало. Её глаза — покрытые влажной пеленой, полные решительности, от растерянности отчаянные — смотрели прямо в мои. Она сделала шаг — ближе, чем когда-либо прежде.
А потом — наклонилась и коснулась губами моей щеки. Коротко. Почти нечувственно, но я ощутил это словно сам Император коснулся моей души…
Я замер. В голове гудело. Сердце колотилось где-то в горле. Она отстранилась, и в её глазах я увидел то, чего никогда не видел в них раньше — уязвимость доминионы, которая не мешала ей уничтожить любого посягнувшего на Императора.
Л– Теперь — в бой, — сказала она, и голос её снова стал твёрдым, как керамит. Но я видел её губы — они чуть дрожали.
Она опустила забрало и шагнула вперёд по лестнице. Я — за ней.
Долго рассказывать о сражении нет смысла — каждый бой одинаков: горы трупов, неистовая бойня. Могу лишь сказать, что в этом бою я слишком увлёкся. Пока я убивал хаоситов, я улыбался. В какой-то момент я прорезал живот одному из демонов и, вытащив его внутренности, задушил ими предателя-хаосита. Отродья Варпа с каждым часом становились всё слабее, и к концу боя, когда враг уже просто бежал, я услышал то, чего боялся больше всего, — то, что сломало меня впоследствии.
Я услышал, как кто-то выкрикнул моё имя.
— ГИРОН! — крик был хриплым, рвущимся, словно кто-то выплёвывала его вместе с кровью и остатком жизни, что ещё теплилась в душе.
Обернувшись, увидел Люцию, проткнутую когтями демона хаоса. Тварь поднимала её над землёй, как куклу. Я бросился к ним, высаживая очереди из лазгана в эту тварь, крича:
— Сдохни, хаоситское отродье! Сдохни, умри, тварь! Отправляйся к своему ублюдскому богу!
Люция, преодолевая боль, подняла болтер и нажала на курок. Голову демона разнесло, и он рухнул, сбросив её с когтистой лапы.
Я подбежал к ней, бросив лазган. Она лежала в луже, которая росла с каждой секундой. Броня на груди была пробита насквозь — я видел не керамит, а рваную, дымящуюся от горячей крови плоть.
Г– Люция! — крикнул я, пытаясь приподнять её. Но она была слишком тяжела — броня, снаряжение, уходящая жизнь. Я только смог снять её шлем и прижать её к себе, обхватив за плечи заплакал. Рыдал навзрыд, как ребёнок, уткнувшись в её лоб.
Вдруг она захрипела, закашлялась и — к моему ужасу и безумной, невозможной радости — открыла глаза.
Л– Гирон... ты здесь... — прошептала она.
Г– Да, да, я здесь! Не уходи! Почему ты?! Почему не меня?!
Л– (Она слабо улыбнулась — и в этой улыбке я увидел всю ту хрупкость, которую она так долго прятала за броней.) На всё воля Императора... Гирон, ты мне дорог, так же, как и Император. Прости, что не сказала раньше. Я пошла на это ради честности перед Императором. И буду ждать тебя по ту сторону золотого трона.
Я хотел ответить. Но не знал, что сказать, и не придумал лучше, чем потянуться к её лбу, чтобы поцелуем сказать всё, что есть в душе. Она потянулась в ответ, но закашлялась, и из её губ вместо улыбки брызнула струйка крови — горячая, солёная. Её кровь попала на мои губы. Она умерла у меня на руках, так и не услышав моего «Ты мне тоже дорога, как Император».
Я прижал её к себе, крича в небо, в грязь, в безразличные лица сгрудившихся вокруг солдат:
— Почему она?! Почему не меня?! Почему ты не забрал меня?! Я готов уйти за неё!..
Ответа не было… Бой стихал. Сёстры-госпитальеры подошли и молча забрали её.
Я остался стоять на коленях в луже из грязи и её крови.
Так погиб мой любимый человек. Та, кем я дорожил больше всего. И я даже не сказал ей ответного слова.
А на следующий день, когда я сидел, подавленный и без сил, ко мне подошла одна из сестёр битв. Я даже не поднял головы — мне было всё равно.
А– Ты гвардеец Гирон? — спросила она.
Г– Да, это я, — ответил я, даже не пытаясь скрыть скорбь.
А– Сестра Афелия. «Я очень хорошо знала Люцию», —тихо сказала она. — Она просила меня передать тебе это, если... если не вернётся.
Я поднял голову. Сестра Афелия протянула мне медальон со знаком Экклезиархии. Я взял его дрожащими пальцами. С другой стороны медальона, на потёртом серебре, красовалось имя — Люция.
А– Она очень дорожила тобой. За считанные дни ты стал для неё... целым миром. Она говорила мне о тебе. Да и сама я видела вас вместе. — Сестра помолчала. — Носи этот медальон. Но не показывай комиссарам. Они не поймут. Да и.… у нас это не принято. Я лишь выполняю её последнюю просьбу. Ты не поколебал её веру, Гирон. Наоборот — ты укрепил её. Будь здрав. И да защитит тебя Император. Мне пора.
Г– Спасибо вам, сестра Афелия... — выдавил я.
Она ушла. А я остался сидеть, сжимая в кулаке медальон Люции. Её имя, выбитое на медальоне, врезалось в ладонь, как клятва.
Я тихо заплакал, прижимая медальон ко лбу. Впервые за много лет. Не от слабости. От того, что понял наконец: это было всего лишь мгновение любви в столь жестоком мире бесконечной войны.