«Виктор Андреевич, - окликнула его фигурка, когда он проходил мимо, - мне очень нужно с вами поговорить, можно?» Перед ним стояла женщина лет двадцати пяти, в общем стройная и симпатичная, но, совершенно незнакомая, хотя он лихорадочно и напрягал извилины своей памяти. Она вскинула ресницы, - на него смотрели голубые с фиолетовым оттенком глаза. «Анюта? – неожиданно для самого себя выпалил он и, застеснявшись, - ой, извините». – «Как хорошо, что вы меня вспомнили, а то уж я приготовилась к долгому объяснению, - кто я такая. Виктор Андреевич, мне очень неловко, но я должна задать вам вопрос, от ответа на который так много зависит, можно?» - «Вообще-то я избегаю бесед частного характера с малознакомыми женщинами, но ваша подруга Инга так много о вас рассказывала, что вы представляетесь мне как образец добропорядочной семейной женщины, у которой замечательный успешный муж и замечательные дети, кажется двое, или, может быть уже трое?» - «Двое» - «Итак, слушаю вас Анна» - «Виктор Андреевич, вы любите Ларису, вы простили её?». В голове у Дрогова сделался водоворот из обрывков мыслей и воспоминаний: недавние звонки экс-тёщи и Ларисы; Анна, как образцовая женщина, -доверительный «посол» от Ларисы; но эта встреча непонятна, похожа на случайность. Он начал обдумывать вежливый ответ, чтобы отделаться от этой милой дамочки, но она поспешно и сбивчиво продолжала: «Виктор Андреевич, я понимаю всю нелепость этой сцены, не знаю, как лучше начать этот главный для меня разговор, или, может быть, не суждено мне его и начинать; я умоляю вас, ответьте на мой вопрос, в эту минуту он самый главный в моей жизни». Дрогов посмотрел ей в глаза; ему вновь показалось что он где-то видел эту женщину. «Не знаю, что всё это значит, - медленно выговорил он, - ну, в конце концов, - будь по-вашему. Только вы задали не один вопрос, а два. На первый у меня не будет никакого ответа, по причине отсутствия предмета, как такового. А вот на второй вопрос ответ утвердительный: на все двести процентов». Анна буквально ловила каждое его слово, она на секунду задумалась и нерешительно улыбнувшись спросила: «На сто процентов в этой жизни и на сто в той, я так поняла?» Дрогов утвердительно кивнул. «Боже мой, - как бы про себя быстро залепетала она, - как же прекрасно вы сказали, а я думала, как же всё это выразить, а это так верно и так просто: на двести процентов». Дрогов решительно ничего не понимал. «Послушайте, Анна, - справившись с волнением, твёрдо произнёс он, - оставим эмоции и, всё-таки объясните, наконец, цель вашего появления». «Виктор Андреевич, - сказала она, сделав над собой усилие произнести это как можно ровнее и спокойнее, - как странно; а ведь меня к вам напутствовала моя мама. У меня к вам долгий и жизненно важный для меня разговор, - тихо сказала она, - прекрасно понимаю ваше удивление; вся эта история, если вдуматься, настолько удивительна, что всё произошедшее объяснить можно разве что провидением». Дрогов предложил ей присесть и сел рядом, пошутив при этом, что заинтригован столь необычным вступлением. «Вот не знаю с чего начать» - растерянно сказала она. «Начинайте с Адама и Евы или хоть со дня рождения», - весело посоветовал он.
«Ну с рождения, так с рождения, - медленно и задумчиво сказала Анна, - мы с Ингой родились в одном роддоме, я её старше на три часа. Наши мамы – хорошие знакомые, а мы с Ингой – близкие подруги. Учились мы в одной музыкальной спецшколе, решили вместе поступать в консерваторию. Инга познакомила меня с Ларисой, а Лариса познакомила нас с прекрасными ребятами: Алёшей и Серёжей, студентами консерватории. Так получилось, что Инга начала встречаться с Алёшей, а я с Серёжей. Нам с Ингой было по шестнадцать, нашим ребятам – по двадцать два. Ребята нам нравились, мы ребятам, наверное, тоже. У Инги с Алёшей уже начиналась любовь, а мы с Серёжей просто встречались. Серёжа любил рассказывать про консерваторские дела, он всегда был в хорошем настроении, много шутил и мне поначалу с ним было легко и весело. Здесь надо рассказать о наших родителях. Мои родители всю жизнь проработали в школе, папа преподавал историю и был директором школы, мама преподавала литературу в старших классах. В моей семье много читали и любили музыку. Серёжа вырос без отца, - с мамой и бабушкой, которая водила его в музыкальную школу и, вообще, занималась Серёжиным воспитанием, поскольку, мама была на работе. Серёжа рос хорошим добродушным мальчиком, но, без мужского влияния, и, вероятно по этой причине, во взрослом парне странным образом уживались и молодецкое доброе начало и, вместе с тем, какая-то капризная импульсивность. Правда, всё это я поняла гораздо похоже, а тогда нам было, как я уже сказала, легко и весело. И вот, наступил момент, когда вы вошли в нашу жизнь. Однажды, это было десять лет назад, в мае, Серёжа во время нашей встречи выглядел озабоченным и даже подавленным. Я, не спрашивая о причине, лишь старалась как-то разговорить его и приободрить, но он оставался замкнутым и немногословным, что было с ним впервые, во всяком случае, с тех пор, как мы начали встречаться. Вдруг, он остановился, посмотрел мне прямо в глаза и произнёс фразу, показавшуюся мне тогда странной и нелепой. Смысл её сводился к тому, что вчера вечером он на каких-то посиделках у неизвестных мне Сонечек встретил моё отражение в мужском облике. Неожиданно он сказал, что любит меня, но считает себя недостойным такого счастья. Я была в полном смятении, ровным счётом ничего не понимая. А он, как бы, даже со слезой в голосе, стал заниматься самоуничижением, говоря, что только вчера понял и почувствовал, как он ничтожен со всеми своими знаниями и умениями, что ему никогда не суждено дорасти до такой планки. Говорил он много и сумбурно, сбиваясь на непонятные подробности и эмоции. Из всего услышанного я поняла, что вчера вечером он увидел некоего мужчину, который поразил его многознанием, мужеством, обаянием, словом, - полным совершенством. Я была удивлена и ошарашена, - ну что вы хотите от шестнадцатилетней девчонки. А он разом начал рассыпать восторги в мой адрес, говоря, что я, в отличие от него, музыкально воспитана, начитана, что я уже в этом моём возрасте прекрасна, женственна и, вообще в скором будущем достойна самого совершенного счастья.
Помнится, я всю ночь провела без сна, ощутив себя в водовороте неведомых мне мыслей и страстей. Но, на следующий день Серёжа вновь был таким, как всегда, - раскованным и весёлым. Он сказал, что обдумал своё поведение и просит меня его извинить, что тот человек, который так его поразил, старше его лет на десять, что за это время вполне можно и догнать, и перегнать в любом виде человеческой деятельности. Я всё это пересказываю приблизительно; Серёжа говорил много, и я не всё понимала. Перед тем, как мы расстались, он сказал, что Лариса пригласила по телефону всю нашу компанию завтра на шашлыки к себе на дачу и собирается нас познакомить с мужем, о котором, правда, никто из нас ничего не слыхал.
И вот, я увидела вас и, сразу поняла причинно-следственную связь самых последних событий и в нашей, и в вашей жизни. Я чувствовала, до какой степени поражён Серёжа этой неожиданной для него встречей с вами. Нет, никто из окружающих не заметил ничего необычного в его поведении и, лишь я ясно ощущала, как он внутренне, словно весь съёжился. Оказалось, что с вами знакомы все, кроме меня. Когда Лариса представляла меня вам, вы улыбнулись и, как мне тогда показалось, нежно и бережно пожали мою руку, а я всем своим существом ощущала устремлённый на нас Серёжин взгляд. Вы что-то стали обсуждать с Ларисой, а меня, я не знаю, наверное, удивило это чётко обозначившееся словосочетание, - НА НАС. Весь день и Серёжа и я старались быть как можно менее заметными, а когда он меня провожал, прощаясь стал говорить, что теперь надо много и много работать, читать, учиться, что, пока, ситуация разрешилась сама собой. И действительно всё изменилось: встречаться мы продолжали, но гораздо реже, чем прежде; Серёжа всерьёз налёг на учёбу, я поступила на теоретическое отделение, время побежало. Прошло два года. Много всего было, но, чтобы не затягивать рассказ сразу перейду к 1984 году» - «Надо ли продолжать ваш рассказ? – спросил тихо Дрогов, - ведь дальнейший романтический период вашей семейной жизни так живописала ваша подруга, что мне, право же, неловко; я начинаю ощущать себя, извините, соучастником чужой неведомой истории». – «Виктор Андреевич, умоляю, дослушайте до конца и, я надеюсь, вы поймёте всё и вашу роль в этой самой истории вы определите сами для себя, ну, и для меня, конечно». Дрогов почувствовал, что ей тяжело даётся её рассказ, и просто, по-доброму сказал: «Хорошо, хорошо, вы только не волнуйтесь». – «Нам с Ингой исполнилось по восемнадцать. За эти прошедшие два года Инга много рассказывала о вас и всегда в восторженном тоне, ну, вы ведь знаете её. Она только кажется балаболкой, но суждения её я считаю очень даже верными и меткими. Она часто болтала, что, конечно, выйдет за своего Алёшку, но, что при всём, при этом, тайно влюблена в вас. Она даже сетовала, что Алёшка её не ревнует, тогда, как Сергей ужасно ревнует меня к вам. Конечно, вся эта болтовня носила шутливый характер, но я рассказываю о ней потому, что она оказалась прелюдией самого страшного периода моей жизни. В апреле наши мальчики сделали нам с Ингой официальные предложения, не буду рассказывать о процедурах и подробностях. Конечно, Сергей избегал упоминаний о вас, зная о моём отношении к этой тематике, но и тут не удержался от внешне безобидной, а по сути, ядовитой шутки, что счастлив занять место если не в моём сердце, то в моей жизни.
Первым ударом для меня была эта ужасная реакция мужа на ваш разрыв с Ларисой. И всего-то минул месяц после свадьбы. Я была беременна и считала, что вся эта дребедень с ревнивыми фантазиями позади, и, вдруг, - эта мерзкая сцена, свидетельницей, нет, не свидетельницей, а немой участницей, которой была свекровь. Именно её насмешливо-презрительный взгляд добивал меня, когда её любимый сын, как мне тогда казалось, разыгрывал страдания от неразделённой любви. Он почти плакал, говоря, что не в праве занимать место, ему не принадлежащее. Он, видите ли, отпускал меня к вам. Потом, наедине, каялся и просил прощенья, говоря, что боготворит меня. Эта сцена не была единственной; они возникали из ничего и неожиданно. Довольно сильный рецидив был после рождения сына, когда моя мама предложила назвать малютку Виктором. В мгновение оценив обстановку, я твёрдо сказала, что мой сын – Сергей Сергеевич. Развитие сцены ревности на этот раз удалось предотвратить, но всё одно, последовало бурчание, что везде нам мерещится Победитель. С тех пор он только так вас и называл. Помнится, Инга принесла нашу с вами фотографию, - что тут началось!». – «Какую фотографию?» - удивился Дрогов. Его мозг, как оказалось, начисто стёр в памяти тот майский день на даче у Ларисы, оставив лишь устремленный на него взгляд этих больших голубых глаз. «А помните, как на обратном пути, возвращаясь с рынка, вы переносили нас через разлившийся ручей? Первой вы перенесли Ларису, а потом, обхватив меня и Ингу за талии переносили нас. Когда мы были на середине ручья, Лариса крикнула, чтобы вы остановились и сфотографировала нас. Свой экземпляр я уничтожила сразу, разумеется, не показывая Сергею, Инга заказала себе большую настольную фотографию (она там сама себе нравилась) и я забыла про этот эпизод. Но через год-полтора после вашего ухода от Ларисы, она передала много разных фотографий Инге, которая отобрала маленькую стопку с моими изображениями и передала нам с Сергеем. Боже, что с ним творилось. Он метался по комнате и нёс всё тот же бред про мою связь с Победителем, а затем, впившись глазами в фотографию, долго рассматривал. Я очень испугалась за себя, - впервые я почувствовала, как в сердце заползает могильный холод. Я обняла его и постаралась успокоить. Инга была крайне удивлена виденным, но сказала, что, с другой стороны, если такая ревность, - то она мне даже чуть-чуть завидует.
Между тем, работа и стремление к самосовершенствованию давали результат. Сергей стал прекрасным валторнистом и его взяли в большой оркестр. Я ещё надеялась, что всё наладится; сцены ревности хотя и не прекращались, но стали происходить несколько реже. Постепенно обнаруживалась другая беда, - Сергей был совершенно равнодушен к Серёженьке. Дети особенно остро чувствуют искренность и фальшь. Уже через год – полтора ребёнок считал родными маму, дедушку и двух бабушек. Надо сказать, после рождения внука, свекровь стала относиться ко мне совершенно иначе, чем в начале нашего супружества. Но пришла новая беда. Оркестр уезжал на гастроли и до меня стали доходить слухи, что Сергей мне изменяет, а через год я уже твёрдо знала с кем. Но и эта беда не была последней: Сергей всё чаще начал возвращаться домой нетрезвым. А сцены ревности не прекращались: на меня обрушивался пьяный бред с обвинениями в загубленной жизни. Больше я так жить не могла и, забрав сына, в начале 88-го года переехала к родителям. Учёба в консерватории пошла гораздо успешнее. Где-то в середине года, скорее даже к осени до меня стали доходить слухи, что Сергей изменился: много работает, читает, блюдёт одиночество, хотя и не без выпивок с друзьями. В ноябре, во время визита к внуку с передачей денег от мужа, свекровь со слезами стала звать нас обратно, а в конце декабря позвонил муж, приглашая встречать новый год вдвоём, поскольку свекровь собралась на три дня к родственникам. Я чувствовала неладное, но долг пересилил. Надежда начать всё сначала умирала последней. Трое суток, казалось, тянулись вечно. Мы понимали, что стали чужими, но старались не обнаруживать это перед родителями. Однако, вскоре я почувствовала, что беременна и поделилась с Ингой. Ну Ингу-то вы, в общем, неплохо знаете, а потому поймёте, - её вопрос, заданный буднично и запросто, убивал меня наповал. Она совершенно спокойно спросила: от кого? Инга рассуждала, что не поздно принять решение, как говорится, - быть или не быть, но я отметала эти чуждые мне рассуждения. Мне, вдруг, страстно захотелось родить девочку. Как я и ожидала, когда муж узнал о моей беременности, он разыграл сцену, но на этот раз не ревности, а как бы, философского восприятия данного события. Он мерно расхаживал по комнате и медленно излагал свои мысли. Говорил, что всегда знал, чем всё кончится, что удивлён молчанием Победителя, что, даже знает, как будет назван ребёнок. Я с облегчением вздохнула, когда по завершению монолога он сказал, что на развод подаст сам. Оркестр разъезжал по гастролям, поэтому развод состоялся через четыре месяца, а на выходе из суда нас встретила Инга и весело выпалила, что нам – привет от Дрогова. Помнится, я, впервые за годы замужества так смеялась, понимая весь комизм этой сцены». Дрогов сознался, что действительно, приветы передавал: «Ну как же, я тогда довольно часто встречал вашу подругу в концертных залах. И каждый раз она повисала на моей руке и восторженно рассказывала о счастливой судьбе подруги Анны; передо мной была развёрнута целая сага, а когда, под секретом, намекнули на ожидание ещё одного ребёнка, вполне возможно, что я отреагировал передачей очередного привета».- «По консерватории поползли разные сплетни. И вот я решила: если вы все от меня этого ждёте, - это и будет. Так родилась девочка Вика.» У Дрогова в горле вырос ком, в голове творилось невообразимое, а Анна продолжала: «Я, глупая, тогда думала, что жизнь как-нибудь нормализуется, но всё оказалось не так. До меня стали доходить слухи, что Сергей сильно пьёт. Инга избегала разговоров на эту тему, а в ноябре позвонил он сам. Незнакомым, жутким голосом он просил у меня прощения; он говорил, что прощается со мной, что от всей души желает нам с вами счастья, что больше не может жить на цыпочках и, что-то ещё про божий промысел, а на следующий день Серёжа умер. После похорон мы с Ингой зашли к ней домой, чтобы согреться. Она достала ту самую настольную фотографию и спросила, хочу ли я, чтобы она мне её подарила. Неожиданно для себя я ответила, что хочу. Наступила страшная ночь. Понятно, что заснуть я не могла; мысли, одна чернее другой, терзали мне душу, было больно, очень больно. Умер отец моих детей, этот странный человек, глубоко страдающий и несчастный, а я, чем и кем я была в его короткой жизни? Примитивной эгоисткой, неспособной ни к исцелению, ни, даже, к облегчению его страданий, а может быть равнодушным палачом? Я лежала, уставившись в потолок, слёз не было, лишь мысли о детях грели душу, всплывали и другие: мне двадцать три и надо жить дальше. Но, где взять силы? Есть ли где-нибудь на свете и для меня опора? Я зажгла свет, достала фотографию и стала смотреть, смотреть, а потом спросила: догадываетесь ли вы о вашей роли в наших жизнях? Вы, лишь беззаботно улыбались в ответ, а я сидела и рассказывала вам мой длинный рассказ. Мне стало легче и под утро я заснула. Так я стала с вами беседовать. Нет, я не злоупотребляла вашим вниманием и не болтала каждый день, но когда случались события, я обязательно делилась с вами всем, что меня волновало. Например, как не рассказать вам, что у Викуленьки зубки прорезались. Вспомнила, что Инга рассказывала о встрече с вами в концертных залах и театре; решила посмотреть повнимательнее, не опасаясь быть разоблачённой; я то вас узнаю, а вы меня – ни за что. Так и вышло: вы шли мне навстречу, держа под руки двух пожилых дам и что-то оживлённо с ними обсуждали.
Три раза мне повезло встретить вас на концертах в 90-м году, а в 91-м к нам пришли неприятные перемены. Родители рассказывали и обсуждали, что в школе всё сильно меняется. Я плохо понимала суть происходящего, но по их реакции чувствовала неладное. Папу и маму разом отправили на пенсию, хотя папе был только 61 год, а маме 55. Пришли материальные затруднения. Я, правда, окончила консерваторию и устроилась в музыкальном издательстве, но зарплата там небольшая, хотя работа очень интересная. Инга удивлялась, почему я не предпринимаю никаких попыток познакомиться с вами, а я, даже представить себе не могла, что это в принципе возможно, хотя беседы мои с вами продолжались. Откровенность – так откровенность; признаюсь вам в тайном посещении вашей лекции. Мне было интересно увидеть вас в вашей стихии; Инга говорила, что для вас работа – всё. Я прокралась в ваш институт, нашла расписание занятий, вычислила, что доцент Дрогов читает лекцию сразу для четырёх групп, а значит меня не заметит. Я сидела на последнем ряду в большой аудитории, а вы писали на доске длинные формулы и вели стройный уверенный рассказ. Я видела, что студенты внимательны и активны, а когда одна из девиц задала вам вопрос, а вы, подойдя к ней и заглянув в её тетрадь, засмеялись и указали на ошибку в записи, во мне, вдруг, вспыхнуло незнакомое, а главное, незаконное чувство, на которое я не имею никаких прав. А четыре месяца назад нас постигло несчастье – умер папа; он хорошо держался, не показывал своих переживаний, но мы то с мамой знали, как огорчает его всё происходящее и в стране, и в семье. Мама старается держаться, но её часто беспокоят сердечные боли. А совсем недавно я сделала открытие. Знаете, говоря о фотографии, я всегда имела в виду вас, а тут, вдруг, решила присмотреться к другим персонажам. Инга, понятное дело, сознательно и, даже, чересчур явно позировала. А вот я, - судя по выражению лица и покорной позе, на эти краткие мгновения впала в состояние полуобморочного восторга. Только теперь я поняла реакцию Сергея. Видите, как всё не просто. Виктор Андреевич, передо мной стоит один вопрос: как мне быть, что мне делать? Мой рассказ подошёл к концу, разве что, - капелька о нашем последнем свидании, мне, право неловко, надо?» - «Надо». – «В начале этого месяца в консерватории повесили объявление о распродаже недорогих горящих путёвок. Среди адресатов был и лагерь вашего института. Захотелось побывать в ваших местах. Мама с детьми на даче, я – в редакции. Конечно, недельку выкроить можно, но всё же, как-то неловко. Я рассказала маме, и она в самой категоричной форме, буквально, выпроводила меня на отдых. Это было прекрасно: я гуляла по аллеям вашего замечательного лагеря, дважды искупалась, каждый день часа по два лежала на солнышке. Неделя подходила к концу. В день отъезда утром по лагерному репродуктору всех приглашали на волейбольный матч с командой соседнего лагеря. Я никогда не посещала никаких матчей, но на этот раз, совершенно непонятным для себя образом оказалась на трибуне болельщиков. Когда я увидела вас, сердце куда-то провалилось и снова встало на место. На душе сделалось легко и светло. Я сидела и откровенно любовалась, глядя на вас, неожиданно осознав, что болею за вашу команду. Так я открыла в себе новое чувство. Обдумывая варианты способов познакомиться с вами, я в последний раз пришла на пляж полежать на солнышке. Дальнейшее было, как сон: я видела через шляпку, как вы лежали и смотрели на меня, и я подумала, - вот она, долгожданная минута нашего знакомства; я таяла от ощущения блаженства. Вдруг вы в одно мгновение исчезли в море. Почему вы так поспешно скрылись?» - «По техническим причинам – улыбнулся Дрогов, - а вы почему исчезли?» - «Тоже по техническим причинам. Я ехала в поезде; на душе была сладкая тревога и уверенность, что встреча состоится. В прошлое воскресенье я была у Ларисы на даче, - она обещала мне ещё одну работу. Лариса смотрела на меня изучающее, а потом, вдруг, сказала, что собирается позвонить вам. Мне стало совсем плохо. Я приехала домой и села перед вашим портретом. Мама подошла и у нас вышел диалог:
- Кто это?
- Самый лучший человек на свете.
- А он знает об этом?
- Конечно нет.
- Так ты скажи ему об этом, Аня, ведь если не ты, то кто ему об этом скажет?»
Ком в горле Дрогова появился, когда он впервые осознал, что живёт на свете девочка Вика и, что он, Дрогов, тоже тому причиной. Этот ком на протяжении дальнейшего рассказа менялся в размерах, позволяя иногда вставлять реплики и комментарии; но в эту минуту вырос до размеров, исключающих возможность озвучивания ответной реакции, тем более, что сама эта реакция находилась ещё в стадии осмысления и формулирования. Пауза затягивалась; Анна словно замерла в ожидании и, наконец, едва слышно произнесла: «Я жду ответа на мой вопрос: как мне быть, что мне делать?»
В голове Дрогова шёл лихорадочный процесс. Нет, самое главное, решающее, было совершенно ясно: у него есть семья и рядом с ним сидит его жена. Мысли же его никак не могли построиться в какой-либо приемлемый порядок, позволяющий сформулировать нечто мудрое, весомое, достойное его, Дрогова, во всяком случае, в представлении его молодой жены. К тому же, этот злосчастный ком выдавливал из глаз пусть редкую, но совершенно ненужную мужскую слезу. «Спасибо», - сделав над собой усилие, внешне спокойно сказал Дрогов. «За что?» - «А вот за всё это. Только ты снова задаёшь сдвоенный вопрос. Я понятия не имею, как тебе быть». Анна, повернувшись к Дрогову, улыбалась, упиваясь каждым ТЫ и понимая, что это значит; из глаз её текли слёзы. «А вот на второй вопрос я знаю чёткий ответ: надо перестать держаться. Твой отец умер оттого, что держался изо всех человеческих сил, которых, увы, может и не хватить. Ты молода – сил держаться хватает, только вот, для возвращения к нормальной счастливой жизни надо все эти оковы сбросить и не надо сдерживать эту лавину бед и страданий и таить её в себе, гони её прочь». – «Ну что вы такое говорите, Виктор Андреевич? Не буду лукавить, у меня была надежда на счастливый исход этой моей исповеди, только эта надежда и держит меня, вы и представить себе не можете как я нуждаюсь в вашей поддержке, а вы мне велите совсем обратное, я, ведь и действительно, могу не сдержаться и разреветься до безобразия». Дрогов уже ясно понимал, как тяжело далась ей эта её «исповедь» и, что сейчас для её сердца и нервной системы необходима безотлагательная, срочная разрядка и, что только от него зависит сделать эту разрядку как можно менее болезненной. Он понимал, что до полного исцеления нужно время, но сейчас, самое главное, - решительно, но бережно и нежно для её измученного сердца снять с него эти непосильно тяжёлые оковы. «Да ты и так вся в слезах, у меня уж и плечо мокрое, лично я предпочитаю ливень долгому ненастью». Анна, обняв его руку и прижавшись к ней грудью, откровенно рыдала в Дроговское плечо, извергая меж всхлипываний обрывки фраз, где она умоляла простить её. «Прощать мне тебя пока не за что, а если рассудить, - куда же ещё и поплакать бедной женщине, если не в мужнино плечо?» - нежно произнёс Дрогов. При этих его словах Анна, в едином бурном порыве бросилась покрывать поцелуями его лицо, очутившись непонятным образом сидящей у него на коленях. В аллее никого не было, и эта бурная сцена совершалась без зрителей. «А вот ты, милая моя девочка, действительно прости меня за то, что невольно причиняю тебе боль, разматывая эту страшную ржавую колючую проволоку, обвивающую нежное Аннушкино сердечко». Сказанное вызвало новую бурю рыданий. Минуты бежали и бежали. Анна постепенно успокаивалась; её можно было бы принять за уснувшую на груди Дрогова если бы не периодически вырывавшиеся из её груди всхлипывания. На другом конце аллеи показалась женщина с детской коляской; Анна мгновенно вспорхнула с Дроговских колен и села рядом, обнимая его руку. Дрогов прекрасно понимал, что сейчас его ход. Он сказал, что свалившееся счастье воспринимает как дар Божий, хотя далеко не всё понимает, но пора переходить к конкретным действиям. Он сказал также, что считает себя уже сейчас мужем и отцом двоих детей, с последующим вскоре оформлением союза, следовательно, данная тема не требует ни обсуждений, ни комментариев. Анна сообщила, что завтра ей необходимо забрать маму и детей с дачи и привезти домой; покопавшись в сумочке, она достала расписание электричек, чтобы выбрать удобную. Дрогов засмеялся, объявив, что это теперь не её вопрос. Усадив удивлённую супругу в машину, Дрогов изложил план, согласно которому, он отвозит Анну к её дому, но в квартиру не входит, будучи уверенным в невозможности в этом случае, дальнейшего планирования, а ждёт внизу, пока она собирает необходимые свои и детские вещи, после чего, заехав в продуктовый магазин, они прибудут в Дроговскую семейную квартиру (которая, по его расчёту, и должна остаться таковой на будущие времена), чтобы завтра осуществить запланированную поездку на дачу и обратно. Оказалось, что Анна не ездила на переднем сидении и не умеет пристёгиваться; стоит ли обращать внимание, что тренировка этой операции заняла около четверти часа и сопровождалась объятиями и поцелуями. Анна вошла в свой подъезд, а Дрогов приготовился к ожиданию: интересно, сколько времени потребуется женщине для подобной процедуры. Он принялся ходить возле подъезда, как вдруг, уже через две – три минуты оттуда вылетела Анна и с разбегу врезалась в Дроговское плечо, замерев у него на груди и крепко обняв; она сильно дрожала. Он нежно прижимал её к себе, ожидая объяснения. «Когда я осталась одна в квартире, мне стало страшно: за последние годы было столько всего необъяснимого, жуткого, даже мистического, но пришло счастье огромное, как в сказке, а с ним тревоги, тревоги и, как в обмороке, видение – пустой двор и тебя нет; меня охватил ужас». Дрогов поднялся с ней на лифте, дверь в квартиру была открытой. «Собирайся спокойно, я постою здесь» - сказал он.
Предполагали выехать на дачу часов в девять – десять; выехали в половине второго, а через сорок минут были на месте. У калитки стояла женщина, совсем ещё не старая, но переживания сделали своё дело – на всю оставшуюся жизнь она отвела себе ячейку под наименованием бабушка. При виде дочери, выходящей из красивой машины в сопровождении большого красивого мужчины, лицо Елены Владимировны просветлело. Из калитки выбежал и бросился к Анне семилетний мальчик. На вопрос Дрогова, где его дочь, было сообщено, что принцесса пребывает на горшке; Анна отправилась в дом и, похлопотав минут пятнадцать, вывела дочь. Дрогов остолбенел: перед ним стояла крохотная девочка с очаровательным милым личиком, черты которого совершенно безошибочно напоминали его, Дроговские, черты.
В конце сентября Дрогов, как обычно, совершал посещение могил родных и близких ему людей. С годами могил становилось больше. Анна увязалась с ним, а Елена Владимировна, которая была на могиле мужа неделей раньше, осталась с внуками. Дрогов рассказывал жене и о родителях, и о родительских фронтовых друзьях, и о Сонечках, когда же обход был завершён, он сказал, что у них осталась единственная не посещённая могила и спросил Анну, - какие мысли у неё по этому поводу. Анна мгновенно всё поняла и сказала, что забыть эту могилу было бы жестоко и несправедливо. Могила Сергея была чисто убрана; Дрогов положил два цветочка к букету, начинающему увядать. Как видно, поздней фотографии не нашлось, - на них смотрел весёлый двадцатилетний парень со светлыми волосами. Двое живых смотрели на фотографию ушедшего навсегда. Мысли, чувства, - какие они, возможны ли и уместны ли здесь вообще какие-то слова, - стояли и размышляли живые. Анна стояла, обняв руку Дрогова и склонив голову на его плечо. «Вот так всё образовалось, – тихо сказала она, – но напрасной человеческую жизнь считать – большой грех».
Дрогов молчал, но мозг, объединившись с чувствами образовал внутренний голос: «Каждый человек в своей большой или короткой жизни выполняет миссию, данную ему свыше, часто неведомую ни ему самому, ни другим. Судьба может совершать повороты и зигзаги, которые, порой, кажутся нам случайными, или невероятными, а то и (в силу нашего невежества) вовсе мистическими, - а затем вслух договорил, - а считать жизнь человеческую напрасной – действительно большой грех».
Эпилог.
Прошло двадцать лет. Доктор технических наук профессор Виктор Андреевич Дрогов возвращался домой с Урала, где, в качестве председателя экспертной комиссии проводил расследование очередной технической аварии, количество которых год от года неуклонно росло. В купе с ним ехали трое: старший научный сотрудник кандидат технических наук Яков Михайлович Фридман, аспирантка Людмила и лаборантка Юлия; девушки в состав комиссии, разумеется, не входили, но помогали в оформлении бумаг. Мужчины занимали верхние полки, хотя официально им были выданы билеты на нижние; Дрогов вообще считал, что внизу – пространство общее, а на верхней полке – его, поэтому никогда не занимал нижних полок.
Яков Михайлович и девушки пили чай, Дрогов лежал на своей полке и читал материалы расследования. Внизу шёл разговор о семье и браке. Тема эта, естественно, увлекала лишь девиц, но, когда те обращались к Фридману, Яков Михайлович лениво реагировал, отпуская малопонятные фразы о «фатальных виражах судьбы». Среди девушек мнения разделились: двадцатипятилетняя Людмила считала, что претендента на руку и сердце надо, все-таки, хорошенько узнать, хотя бы за год – другой, а не бросаться, «очертя голову»; девятнадцатилетняя Юлия, напротив, считала, что это никакая не любовь, а сплошные вычисления.
«Виктор Андреевич, - обратилась Юля, - вот у вас замечательная семья: старший сын Сергей – кандидат наук и завидный жених, дочь Вика недавно вышла замуж, младший Андрей – студент. Скажите, вы все это планировали?» - «Видите ли, Юленька, - чуть свесив голову, сказал Дрогов, - в этой области не ищите авторитетов, их попросту нет, наверное, каждая семейная история по-своему уникальна, так что обращение к нам с Яковом Михайловичем вряд ли прибавит содержательности вашей дискуссии; мы можем лишь пожелать, чтобы вам повезло ну вот так, как нам.» - «Хотя и тут не мешало бы спросить наших жён.» - добавил Фридман. Дрогов откинулся на подушку; в голове растекались неуправляемые приятные мысли, обращаясь под мерное покачивание вагона в приятную дремоту.