Пыль Йезда въелась в кожу, словно само время пыталось оставить на мне след. У входа в храм Аташкяде меня встретил старик в белой рубахе — мобед, зороастрийский священник. Он молча указал на табличку: «Тишина. Огонь ненавидит суету». Внутри пахло сандалом и древностью, а за толстым стеклом, как за витриной музея, танцевало пламя. Неужели оно и правда горит с V века?
— Его зажгли, когда ваши предки ещё приносили жертвы Перуну, — сказал мужчина рядом, будто прочтя мои мысли. Парс из Мумбаи, как выяснилось. — Тогда в Риме правил Одоакр, а в Александрии маяк ещё светил кораблям.
Я присмотрелся: огонь жил в серебристой чаше, украшенной авестийскими молитвами. Афринаган — ритуальный сосуд, переживший десятки поколений. «Его кормят только древесиной миндаля и абрикоса, — пояснил парс. — Чтобы не коптил. Как и 1500 лет назад».
Я позже узнал, что храм построили в 1934 году на деньги индийских парсов. Фасад — смесь древнеперсидских колонн и современной сдержанности. Но главное здесь не стены, а огонь. Аташ Бахрам — «Победоносный», высшая святыня зороастризма. Его зажгли в Парсе, спасая от арабов, веками перевозили через пустыни, пока не спрятали в Йезде — городе, ставшем убежищем для гонимых.
На стене храма я заметил портрет Заратустры — бородатого старца с нимбом и книгой «Авесты».
«Его не было при жизни, — усмехнулся священник. — Но людям нужен образ. Как вам — иконы». Рядом висел Фаравахар — крылатый диск, символ души, летящей к свету.
Перед уходом я прикоснулся к стене, холодной, как страницы истории. Римляне строили Колизей на века, но их боги умерли. Византия спорила с Персией, а Александрийская библиотека сгорела. А этот огонь...
— Он видел, как мир переходил от верблюдов к дронам, — сказал священник. — Этот огонь взывает к тому, что в нас не гаснет.
Вечером я отправился к «Башням молчания».
Два холма-дакмы, где зороастрийцы оставляли тела на растерзание птицам, чтобы не осквернять землю и огонь.
Теперь башни пусты: с 1970-х умерших хоронят в бетоне. Стоя у их основания, я думал о том, как религия, пережившая империи, учится жить в новом мире.
— Они не цепляются за прошлое. Просто берегут искру, — сказал бы парс, будто он шёл рядом.
Автомобиль тронулся в сторону Бушера. Я смотрел, как Йезд растворяется в песках, и думал о том, что вечность — не мраморные дворцы. Она умещается в чашу, которую поколения жрецов передают из рук в руки. Главное — не дать времени её задуть.