Дождь барабанил по подоконнику, словно торопя меня, но чем больше я спешила, тем медленнее двигались руки. Кожаная юбка-карандаш упрямо не хотела застегиваться, телефон соскальзывал с плеча, а в трубке не переставала трещать староста:
— Ты где, чёрт возьми? Самойлов уже как сорок минут твою фамилию склоняет!
— Дома, — выдохнула я, взглянув на валяющиеся у двери ботильоны — весь вчерашний дождь теперь красовался на них грязными подтеками. Остались только те сапоги... те самые, на безумной платформе, в которых я когда-то кокетничала перед Антоном Андреевичем на первом курсе. — Я себе все ноги переломаю, пока добегу в них.
— А нечего было гулять до пяти утра! — назидательно сказала она . — Тогда бы не опоздала на пару, так что теперь ноги в руки, и вперед, в бой! Ты ж знаешь, что Самойлов тебе это опоздание не простит?
— Ну, а ты предупреди его! — крикнула я, захлопывая дверь и заскакивая в лифт. — Все, отбой, через двадцать минут буду.
— Побежишь? — со смехом спросила староста.
— А куда ж я денусь? — скорбно ответила и тут же сбросила вызов.
Лифт ехал мучительно медленно.
Молоденький препод точно уроет меня.
Аудитория замерла, когда я ворвалась внутрь, даже не постучав.
— Антон Андреевич, ради бога, простите! Бабку через дорогу переводила! — выпалила я, сбрасывая кожанку.
Антон Андреевич стоял у доски, скрестив руки. Солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, играл в стеклах его очков, скрывая выражение глаз.
— Васильева, — произнес он ледяным тоном, — сколько ты еще планируешь опаздывать на мои пары? Я бы понял, если бы сегодня был понедельник, но сегодня, — он взглянул на календарь перед ним, — сегодня среда. Среда, Васильева, серьезно?
— Среда — это маленькая пятница! — бодро парировала я, поправляя юбку.
В аудитории кто-то захихикал.
— Вот за это я и ненавижу свою работу, — закатил глаза он, — иди садись на место! — И я, радостная и счастливая, пошла к своей парте.
— В этих сапогах ты похожа на фюрершу, — кинул мне вслед преподаватель
Тишина стала абсолютной.
— Так бы и взял тебя на этом столе. — на чистом немецком проговорил он, с особым удовольствием и улыбкой протягивая «тиш-ш» на некоторых слогах, смотря при этом на мои каблуки и обтягивающую бедра юбку.
— Сочту за комплимент! — ответила, но юбку натянула пониже. Ну так, во избежание. Говорить о том, что, чтобы поправить ее края, мне пришлось нагнуться, не стоит, да?
На мой ответ и ухмылку Антон Андреевич лишь нервно сглотнул и, прокашлявшись, предложил мне сесть на свое место и продолжил вести пару. Но получалось у него из рук вон плохо. Хотя бы потому, что каждый раз, когда он оборачивался к классу, он видел лишь мою ухмылку и края кружевного ярко-голубого лифа, выглядывающие из-за края расстегнутой рубашки. Но попросить меня соблюдать дисциплину ему не хватило смелости.
Впервые я видела, чтоб наш двадцатисемилетний препод по английскому так смущался. Обычно это он нас гонял, как чертей, заставляя краснеть от своей тупости, а тут сам стоит, уткнувшись в доску и что-то бормоча.
— Можно погромче, профессор? — кокетливо спросила я.
Антон Андреевич аж вздрогнул. Его пальцы сжали мел так, что тот хрустнул.
— Васильева, если что-то не нравится, сядь поближе!
— Так точно, мой господин, — с удовольствием ответила я, действительно пересаживаясь за первую парту. Кажется, с томными нотками перестаралась, ибо у бедного Антона Андреевича аж уши покраснели.
— Васильева, ты чего творишь? — грозно шипит староста, толкая меня в плечо с задней парты. — Ты зачем препода доводишь, а? — теперь эта фурия, перегнувшись через свою вторую парту, ухватила меня за ухо, заставляя выгнуть позвоночник и нагнуться к ней.
— А почему бы и нет! — воскликнула я и заработала еще один грозный взгляд со стороны препода. — Да прекрати ты дербанить мое ухо! — гневно прорычала я, когда девушка сжала хрящик особенно сильно.
— Васильева, если не заткнешься, я тебя точно прилюдно и неприлично накажу на этом столе! — и он грозно шлепнул ладонью по дубовой, покрытой лаком и такой большой и удобной столешнице. — Судя по твоему взгляду, ты очень даже не против. — задумчиво проговорил он, поглядывая в вырез рубашки.
— Мои глаза чуть выше, мой господин.
— Васильева, либо заткнись, либо вали с моей пары! — грозно сказал Андрей и отвернулся к доске, продолжая что-то писать.
— Н-да, мать, довела ты его конкретно, — присвистнула староста, таки отпуская мое ухо и возвращаясь к себе. — Но на паре веди себя прилично!
— Васильева, сколько можно? — грозно рычит профессор, открывая дверь и в упор смотря на меня.
— Вообще-то, уже два года как Самойлова! — я демонстративно показала ему палец. Средний.
— Не суть! — крикнул Андрей, пытаясь перекричать смех своих друзей. — Прекрати каждый раз рассказывать эту историю и позорить меня.
— Угу, как студенткам непотребное на паре предлагать, так он первый, а как рассказать об этом друзьям своим, так сразу позорю! — возмутилась я, подавая Сергею, бывшему однокурснику мужа, тарелку с крекерами.
— Ну откуда я мог знать, что в группе с профильным направлением английского есть бунтарка со знанием немецкого? — воскликнул уже два года как муж, присаживаясь рядом со мной на диван. — А знал бы, вообще молчал. Всегда.
— Что? — возмущенно протянула я, пылая праведным гневом. — Нет, ну вы это слышали! Всё, ухожу от тебя.
— Не, слышь, а че дальше было? — спросил один из парней, когда я уже вышла за двери гостиной.
— А дальше эта милая дама дождалась конца пары и грязно взяла меня!
— Еще кто, блин, кого!
— Самойлова, ты вообще там молчи!!
— Ладно-ладно, я поняла! — пробурчала я, садясь под бок улыбающегося мужа.
— Все-таки вы друг друга стоите!
— Это я вам еще не рассказала, как он мне предложение сделал!.. — с энтузиазмом начала я, но была прервана грозным:
— Только попробуй и спать сегодня будешь одна.
— Тиран.
— Фюрерша.
— Да-да, я тебя тоже люблю.
— Идиоты!
И наш дружный смех наполнил гостиную небольшой двухкомнатной квартиры, разнося флюиды радости во все стороны. Я прижалась к мужу. За окном снова начался дождь. Прямо как в тот день.
Иногда я всё ещё надеваю те самые сапоги. Просто чтобы посмотреть, как у него дёргается глаз от воспоминаний о сорванных парах и безудержных продолжений.