Вера Серафимы. Глава 10
На следующий же день, накормив Серафиму и Веру обедом, баба Даша сказала:
— Веруся, поди-ка домой покамест, а мы с твоей мамой пошепчемси.
— Как мы с подружками? — улыбнулась девчушка.
— Как вы с подружками, — Семеновна сунула любимице конфетку.
— А мне нельзя с вами пошептаться? — спросила Верочка с надеждой.
— Ты же не позволяешь мне шептаться с вами! — с вызовом сказала Сима и взглянула дочери прямо в глаза.
Вера опустила голову:
— Прости, мамочка! Но это пока секрет.
— Ну иди, иди, — подтолкнула Семеновна девочку к двери, не очень-то понимая, о каких секретах между мамой и дочкой идет речь.
«Ну енто ужо самя разберутси, без мене».
Как только Верочка убежала, чмокнув обеих женщин и шепнув матери: «Не обижайся, скоро все расскажу», баба Даша сказала Симе:
— В сельпо я утром ходила за крупой. Манка у нас закончиласи. Гудить деревня-то. Как я тебе и говорила. Ты токма подумала о ем, а народ ужо вас… в одну постелю уложил. Сама понимашь. Скажеть на ноготок, а перескажуть с локоток. Все ужо было у вас будто… Хотя ничегой и не было.
— Уже? Так быстро? Да, правда, не было ничего, баба Даша, и не могло быть, и не может быть! — и Серафима рассказала Семеновне о вчерашней ночной гостье у себя дома, о своем походе к Бурняевым, и о том, что Вера Бутеева видела их, и как Володя потом настоял, чтобы проводить, а после шли к школе, и как он сказал, что завидует своим детям, а сказав, быстро убежал, не попрощавшись.
— Не одна пара глаз-то видала вас, значица, — покачала головой баба Даша. — Ой худо!
— Нам никто не встретился…
— Енто ты так думашь. Ежеля до Зинки дойдеть… не знай чегой будять. А я им рты, конечно, позакрывала, сплетницам энтим, дурам нашим, кому делать не хр ен, язви их душу. Напомнила про Анечку. Да ты не знашь, поди? Повесиласи жа девка у нас от злых языков. Эх, лихо.
— Володя рассказал вчера…
— Вроде присмиреля балаболки, примолкля, как я про Анку-то напомнила. Да надолго ли? На чужой рот пуговицы-то не нашьешь, как бы не хотелоси. Худо тебе будет, Симка. Ох худо! Чистая ты, а тебе с грязью смешають. У тебя и в мыслях нет, а тебя к ему подложуть, чтобы о чем поговорить у сельпо было. Ты и виду не покажашь о своей любови, а скажуть, что ты к ему набиваесси, на шею повесиласи при всех. Ты токма у классе сидишь, вокруг школы да в лес ходишь с дочкой, а кажуть, что губы намазала и по деревне гуляла и всем рассказывала. Ты молчишь о своей любови, а скажуть, что на кажном углу лясы точишь. По себе ж судють, дочка. Какия самя — такимя и все им кажутси вкруг. А Валька Захарова, так та вобше — платок на голову, и айда пошел по домам-то. Скотина некормлена у ее, дети немытыя, мужик не обихожен, огород не продран. А она… мать ее расдутыт за ногу, язык распускат. Такой народ у нас. От скуки. Куды ж у людей доброта ж подеваласи?! Вот жеть война не так давно кончиласи, а люди другия сталя! Ой другия, Симка. Особливо молодежь! Кто у сороковом родилси, тем уж двадцать годов! Взрослыя, а войну не видаля, и другия оне потому, а мнению имеють и языками метуть. А мы чуть хлеба наелиси — и ну друг на друга кидатьси, — баба Даша вытерла невидимые слезы, подвязала платок потуже. — Тверезая-то — Зинка тихая, слова худого никому не скажат, сплетни не носить и не слушаеть, ни с кем не знаетси, у сельпо, как эти дуры, не топчетси. Купила, чегой надо, поздороваласи сквозь зубы — и домой. А напьетси — зверем становитси. Ох, страшно мне за тебя, милмоя. На все она способная. Знашь чегой… она ведь Мишку-то Бутеева ножом пырнула. Слава Богу, обошлоси.
— Как же так? Да за что же? — отшатнулась Серафима.
— Мишка и Володька — друзья с малолетству, закадычныя, и родителя ихния дружили шибко, и робята ихния дружуть. Ты сама знашь. Мишка с Вовкой и воеваля местя. Всю войну прошля под одной шинелкой. От так. Када Зинка пить начала, а Вовка страдать из-за ентого, Мишке тожеть больно было видеть страдания друга своева. Так вот он, дурак глупой, решил ее приструнить. Пустое! — баба Даша махнула рукой. — На ее никто не можат подействовать. Ее ж дажеть на партсобранию вызывали. Да! А чегой ей? Она ж не партейная. Так вот Мишка ее песочить, а она как схватила ножик, пьяная жа была, и как кинуласи на ево, пырнула, да кудый-то попала неудачно. В обшем, в больнице он оказалси. Долго лежал, ой долго. Всем сказали, что осколок. Слава Богу, все обошлоси. Так Вовка упросил Мишку заявление не писать. Да Мишка и не собиралси. Ножом! Понимашь? А Мишка — мужик. Здоровай. Ты ж понимашь, Симушка.
— Ну что ж, она меня резать придет, что ли? — развела руками Серафима. — За что? За то, что дочку ее приветила и об этом пришла сказать, чтоб не волновались? За то, что Володя, как настоящий мужик, проводил учителку до дому? За то, что ничего нет между нами, и быть не может? Так если за это, то тогда да — есть за что. Пусть приходит и режет.
— Ох лихо, лихо! — горестно запричитала Семеновна.
— Всяко возможно, дочка! — Семеновна обняла Симу. — Беречьси посему надоть от ее. Я вот поговорю с Анной Федоровной, надо ба школу замыкивать на ночь.
— Баба Даша, не надо. Не боюсь я никого, тем более Зинку. Фашиста не боялась, а тут пьянь какая-то.
— Ой, Симушка, так я за вас опасаюси. Родныя вы мне стали! Понимашь ты меня аль нет? Чегой же, мне опять терять? А вдруг Верочка испужаетси, да плохо ей станеть? Вот иде лихо-то закопано.
— Баба Даша, все будет хорошо! — пообещала Серафима, а у самой на душе прочно поселилось беспокойство. Не за себя — за Веру. Пьяный не разбирает, кого бить, и не помнит, кем битый бывает.
…Но через пару дней в деревне произошло более серьезное событие — и сельчане подзабыли о Симе и Володе. Течением на берег вынесло покойника: всей деревней бегали на реку, смотрели, обсуждали, строили предположения, потом приехал участковый, проводил опознание. В общем, не до амурных дел учителки и механизатора стало людям.
…С Володей Серафима не виделась почти три месяца. Нужно было проводить родительское собрание, а Сима не решалась. Она ругала себя за то, что личное стало мешать общественному. Собрание проводят в начале каждой новой четверти. А вот она — новая! Идет уж третья неделя, и все классные руководители давно провели собрания, без него остался лишь седьмой класс. Серафима Андреевна настолько затянула с мероприятием, что по этому вопросу ее даже вызвала директор. Анна Федоровна, фронтовичка, была очень строга, ее боялась вся школа. Да что там школа — вся деревня опасалась.
— Что ж вы, Серафима Андревна, тянете с собранием? В чем причина? — постукивая карандашом по столу, спросила директор.
— Анна Федоровна, проведу обязательно, — холодея от пронзительного взгляда директора, промолвила Сима, — материал готовила.
— Будьте добры, не затягивайте больше.
— На этой же неделе проведу. Обещаю! Сегодня понедельник, в пятницу будет собрание. Вы не возражаете?
— Я только за. А может, пораньше? Хотя ладно! Делайте, как вам удобно.
Сима собралась выйти из кабинета, но Анна Федоровна вдруг окликнула ее:
— Постойте, я хотела с вами поговорить…
— Да, конечно, — Серафима Андреевна снова присела, сердце ее тревожно забилось.
«О чем еще хочет поговорить директор, ведь все уже обсудили!»
Татьяна Алимова
Все части здесь ⬇️⬇️⬇️