Знаете за что я люблю свою профессию и науку психологию?
За то, что она помогает людям раз за разом обретать новую надежду, которая позволяет жить и двигаться дальше. За то, что она соприкасает людей с мощными внутренними и внешними точками опоры, которых они в запале эмоций могут не видеть. За то, что в конце концов она обладает инструментами осмысления и интеграции пережитого, которое застревает порой комом в горле.
Поскольку я очень люблю писать прозу и стихи, меня очень захватил именно нарративный подход в психотерапии. Он уже помог мне интегрированно вытащить из себя детскую историю. Но он также мог способствовать формулировке нового, желаемого сценария развития событий.
Конечно же, таким желаемым сценарием была для меня будущая счастливая и полная любви жизнь с Зорким. В конце концов, даже если в реальности все также будет против нас, на бумаге эта история будет такой, как мне хочется. Я проживу ее в своем внутреннем мире, и никто там мне не сможет это запретить.
Я написала мини-роман "Все было по-другому", где переписала свое детство на счастливое, что меняло на автомате и мою историю с Зорким с неудачной на восхитительно успешную. Я писала, писала, и ко мне вернулась моя способность мечтать о Зорком.
Я снова летала на крыльях своей любви к нему, правда разделить это счастье с ним уже не могла. Я просто дико скучала по Зоркому, просто неистово. Но каждый порыв направить свои действия в его сторону натыкались на страшное воспоминание, где он говорил о своем анализе, принятом решении и о том, что ему ничего не надо, о его натиске и символическом проклятиии меня на принадлежность к общественному использованию. Вы понимаете, о чем я.
Это было попадение в мою сверхболевую точку.
Вследствие многолетнего растления с раннего возраста, а позже и ценой проживания жестоких физических и моральных наказаний, я рано узнала сладкий вкус чувственных удовольствий, и горький вкус постоянной, незаслуженной боли.
Слава Богу, что физический оплот моей невинности оставался со мной до взрослого возраста (до проникновения в детстве при растлении, к счастью, не дошло), хотя внутренней, мысленной и чувственной искушенности это уже никак не отменяло. В своих непроизвольных фантазиях я представляла себя в самых неприглядных ситуациях сексуальной самореализации. Удар по моей здоровой женской идентичности был нанесен сокрушительный. И хотя параллельно я мечтала о здоровых, честных и чистых отношениях своей мизерной выжившей здоровой частью, ядовитый плющ дурных фантазий жестоко душил эти светлые мечты. Одним из аспектов больных фантазий было то, что мой будущий муж заставляет меня спать с теми, кто бывает у нас дома.
Собственно, так или иначе, но мой сценарий настойчиво находил себе точки приложения...Хотя сознательно я, конечно же, хотела совсем другого. Хотела, но ни намечтать, ни проявить, ни транслировать не могла.
Мечты - не такая уж безобидная вещь. Мечтая, особенно эмоционально, мы мысленно прокачиваем некий образ идентичности, который потом неизбежно будет проявлен во внешней реальности. Мы буквально готовим себя к выполнению данной роли, комплементарно сообщая роли из нашего сценария другим участникам наших жизненных ситуаций. Мечтать абы о чем нельзя ни в коем случае. Наша жизнь начинается именно во внутреннем плане, а не в событиях извне.
Лет в 16 я, глядя на других, расцветающих рядом девушек, мечтающих о красивых отношениях, точно и с глубокой печалью осознала, что мне уже о здоровых отношениях и мечать не стоит, что я уже не такая чистая, светлая, невинная и благоухающая, как они. Печаль опутала и мое тело, и мое сердце. Какие мне теперь принцы?
В тот год я впервые влюбилась не на шутку в одного из преподавателей нашей школы, который мне годился в отцы.
Ровесники меня тоже привлекали, но...хлыст нехорошего мнения о себе, как о испорченной уже необратимо женщине, быстро трезвил меня, и о мальчиках я не позволяла себе мечтать. Уже тогда я мысленно представляла себя даже не женой, а хотя бы любовницей какого-нибудь зрелого мужчины.
Я не видела себя толком ни невестой, ни женой, ни чьей-то девушкой, скорее все сводилось только к сексуальному сценарию отношений, а что было бы вокруг этого, меня просто не волновало, ведь это не для меня. Я была бы тогда рада любому, кто был бы мало-мальски расположен ко мне. Я считала, что нормальный мужик и глазом не поведет в мою сторону.
Собственно, это тоже в первый же вечер знакомства стало меня отдалять от Зоркого. Зачем я ему такая... Зачем разочаровывать его, он достоин лучшего...Я, увы, никакое не лучшее...
Влечение к Зоркому, однако было сильнее, и оно побудило меня попробовать снова приболизиться к нему. Что из этого каждый раз выходило, вы уже знаете из предыдущих глав.
Я-таки вынудила его поставить крест на возможности наших отношений.
Но не мечтать о нем, не любить его, не жалеть о причиненных ему страданиях, не тосковать по нему, не писать о нем стихов, не молить о нем Бога я не могла. Сердце обличало все мои больные убеждения, но реальность и Зоркий уже были против меня. Поздно. Поздно бороться за то, что Зоркий отменил в своих планах. Я же не могу его заставлять быть со мной, это уже будет не любовь.
По иронии судьбы, мой институт как раз на 4 курсе переехал в здание, территориально буквально через здание расположенное от одного из магазинов компании, где трудился Зоркий, и где мы встретились в старый новый год тогда. Идти и в институт, и домой ежедневно мне приходилось мимо этого магазина, что неизбежно поддерживало мысли о Зорком и чувства к нему.
Учились мы во вторую смену. Как-то раз я шла домой с учебы. Уже было темно, но я четко разглядела в нескольких метрах перед собой номер его машины, потом разглядела саму машину, да это определенно была она. Я лихорадочно окинула взглядом улицу, Зоркого не обнаружила, значит он там, внутри, в магазине.
Я очень хотела его увидеть, но сделать это явно я боялась жутко, я бы не перенесла снова повторения того страшного опыта, когда он протащил меня за ворота офиса и унесся прочь на бешеной скорости.
Я медленно прошла мимо магазина, украдкой глядя на окна. В окнах были лишь посторонние силуэты. Я уже далеко отошла от машины, еще раз повернулась взглянуть на нее. Никого...Потом перешла дорогу, затаилась в сумеречном мраке, чтобы хотя бы издалека увидеть свою любовь. Я долго смотрела на вход и машину, а потом на считанные минуты меня что-то отвлекло, и когда я снова перевела глаза на машину Зоркого, успела увидеть лишь то, что он повернул от парковки у магазина на проезжую часть и умчался восвояси. Меня он видеть, конечно же, никак не мог. Вот и все. Он снова был так близко, и снова далеко. Один миг. И я не приблизилась. Не смогла. Мне было страшно снова нарваться на его психи.
Да и какой смысл преследовать того, кто все решил и сделал вывод, что ему ничего от меня не надо. Я же так и думала изначально. Он не для меня. Не для меня...
Кончик носа опустился прямо на асфальт, и всю дорогу домой бороздил по асфальту. Голова, казалось, весила тонну, сердце вообще не помещалось в груди. Такой тоски я не испытывала никогда.
Прошло еще несколько месяцев без Зоркого. Я ясно поняла, что основная вина за случившееся лежит на моем отчиме, убившем мою женственность, на маме, которая это простила, а потом позволила ему дальше издеваться над нами, детьми, и тогда в честь своей любви к Зоркому я собрала волю в кулак, открыла рот на всю катушку и устроила им страшнейший разбор полетов.
Помню даже, мама пыталась буквально захлопнуть мне рот, и даже челюсть потом долго болела от ее давления. Я объявила и маме, и отчиму, что с этого дня он мне никто, и я запрещаю ему как-либо влиять на мое воспитание и жизнь.
В те дни впервые мама более менее подробно рассказала мне о моем родном отце. Я почувствовала, что у меня упала какая-то гора с плеч, мне больше не нужно вынужденно мило общаться с этим деспотом-отчимом в угоду маме.
Только вот Зоркого этим уже не вернуть...
Наступило лето перед 5 курсом. Нам домой провели телефон. Я ходила вокруг него, как лиса под виноградом. Я теперь могла звонить куда угодно из дома, и мне можно звонить тоже. И, конечно, я хотела зонить Зоркому и получать его звонки.
Но как?
Ведь он больше этого не хочет, ведь он все для себя решил, ведь он узнал, какая я легкомысленная особа своими каверзными опытами, хотя я итак добровольно поделилась с ним описанием своего страшного детского опыта, которым, как я думаю сейчас, он просто пренебрег.
После того, как я взяла визитку Палача, ему стало все неинтересно, что исходило от меня, все, что я передала ему тогда в ресторане.
И содержание моей тетрадки, и открытка с признанием в любви - все горело ясным пламенем в топке неистового гнева ревности Зоркого. В нем горел он сам, я, росток нашей нежности друг к другу, наше будущее, все, абсолютно все с неимоверной скоростью превращалось в пепел прошлого.
И все же в один прекрасный летний солнечный день я решилась ему набрать. Ну пошлет, так пошлет, была не была.
"Привет..." - робко пробормотала я.
"Привет!" - его бархатный голос звучал удивленно и радостно.
Я немного приободрилась и начала рассказывать ему новости всего последнего года (да, с нашего страшного расставания минуло чуть больше года как один день). Мы говорили обо всем на свете (кроме нас самих, видно никто не решился начать эту тему, да и не важно, контакт есть!). Он, будучи на работе, слушал меня не отрываясь часа полтора! Разговор закончила я. Меня просто уже разрывало от того, что он не только не послал меня снова подальше, но и с удовольствием слушал и отвечал мне, я не знала, искренне не понимала, что с этим делать.
Мы попрощались, и я ясно ощутила, как приподнялась и стряхнула с себя пыль моя самая светлая надежда, что мы еще сможем все починить и вернуть нашу любовь.
Бросаться с места в карьер я больше не хотела. Нужно было все взвесить, обдумать и не рубить с плеча, чтобы снова не наломать лишних дров. Пока хватит и того, что мне ответили. От этого счастья мне перехватывало дыхание.
Но что и как делать дальше я не понимала. Прошел год, может он с кем-то в отношениях, кто знает, как я могу влезть. Я решила все оставить Промыслу Божию. В конце концов у нас много путей пересечения, если суждено, пересечемся.
Пролетело вихрем два месяца. Я понимала, что нам непросто будет пройти тот опыт причиненной друг другу ненамеренно боли. Что нужно терпение для какого-то естественного возобновления общения. Я не хотела ни давить, ни вымогать, так нельзя, можно снова все испортить.
Пришла пора собираться в институт. Учеба начиналась аккурат через 3 дня. Я, как всегда, подрабатывала продавцом у родителей в магазине. Отлучилась ненадолго в туалет, а когда возвращалась обратно, издали увидела однокурсницу, она жила неподалеку от магазина.
Пусть она будет Вестницей.
Я очень радостно поздоровалась с ней, не виделись ведь все лето. Подумала, что она принесла какие-то новости из института.
Однако скоро я почуяла, что с ней что-то неладное. Лица на Вестнице не было. Самое страшное, что я могла подумать, глядя на нее, что наш ВУЗ закрылся, и нам негде заканчивать пятый курс, что у нее какая-то беда, что ей в конце концов просто плохо стало физически, и она дошла до меня за помощью.
Я могла подумать все, все, что угодно, кроме того, зачем она пришла ко мне на самом деле.
9 месяцев назад в том году мы праздновали группой новый год в кафе и делились друг с дружкой своими девичьими тайнами. Я показала девчонкам фотки Зоркого, поделилась своей печальной историей, сказала, где он трудится. Вестница запомнила его и информацию о нем.
А сейчас она, глядя на меня совершенно безумными глазами, спросила, все ли у меня хорошо?
Хорошо ли? Да я на седьмом небе от счастья, что Зоркий со мной проговорил полтора часа по телефону, что мы обязательно помиримся и будем вместе.
Я ответила, что все прекрасно. Тогда она выдавила из себя: "Значит, ты еще ничего не знаешь?". "Да, Господи же, Боже мой, Вестница! Чего я не знаю, не томи!" - мне стало холодно и жутко от понимания того, что сейчас прогремит очередной гром среди ясного неба.
Она со скоростью света всучила мне какую-то газету и сказала: "Вот, прочти сама".
Я взяла газету мгновенно обледеневшими, онемевшими руками...
Глаза сфотографировали черный прямоугольник, слева на котором было фото моего ненаглядного Зоркого, а справа текст эпитафии, составленнный руководством компании, где он трудился.
В тот день, когда Вестница пришла ко мне, был вторник, а случилось все в воскресенье.
В эпитафии официально и сухо сообщалось о том, что компания приносит соболезнования родным и близким Зоркого в связи с его безвременной и скоропостижной кончиной вместе с дочерью в автокатастрофе.
Я перевела глаза на Вестницу. Она сказала мне: "Ну все. Извини, я не могу с тобой остаться. Я тебе сказала о новостях, я пошла, прости...". Вестница ушла.
Я еще несколько раз прочитала текст. Я не понимала, что там написано. Нет, я понимала, что значат написанные слова. Но мой ум в этот момент явно разделился с моим сердцем, с понимающим, с чувствующим центром, с душой.
Мне казалось, что я сплю, брежу, что я парализована, что я схожу с ума, что все мое тело ватное, что я кукла, что я...Я???? Я???? Какая я? А разве я еще есть???
Тупость. Меня окутала тупость. Не понимаю никакие слова, никакие тексты, никакие буквы и фото. Я не умею читать. Я не знаю, что такое газета.
Я отложила газету в сторону, как чашку от выпитого кофе в мойку. Небрежно и сухо. Покупатели заходили в магазин, и я обслуживала их обычно, без эмоций, как ни в чем не бывало. Обычный, привычный, до боли похожий на другие рабочий день. За исключением какой-то газеты. Кто принес сюда эту чужую газету? Зачем? Я не заказывала никаких газет, никаких новостей.
Там написано...что...моего любимого Зоркого больше нет в живых...Что за чушь? Чушь!!!! Вранье!!!! Я не так прочла, не то поняла, это ошибка.
Я чувствовала, как из живота поднимается дрожь, как в висках начинает стучать неистово, как мне трудно становится дышать, как подступает тошнота, как ярость и боль зажимают меня в тиски, из которых бессмысленно вырываться. Я разрываюсь на куски. Боль во всем теле, боль во всей душе, боль в уме, боль вокруг, боль давит сверху, снизу, справа и слева. Вот-вот, и она сплющит меня в такой же плоский, как эта мерзкая газета, листок....
Боль выжимает из меня скудные слезы по одной горячей, тягучей капле, они не желают катиться вниз, они кипят у меня в глазах. Мне кажется, что из меня сейчас потечет лава, которая сожжет меня.
Наконец, мои глаза сжаливаются надо мной и выпускают наружу литры слез, легкие резко продавливают спазм, и я начинаю рыдать. Зоркого больше нет! Нет! Мир, ты слышишь???? Зачем ты мне без него??? Зачем ты мне????
Приехала мама, мы собирались с ней пойти купить мне новые туфли и сумочку перед началом учебного года. Пошли, я не стала отменять планы.
"Мама! Зоркий погиб..."
Я залила своими слезами все, все, что только могла залить. И сумочки, и туфли, и автобусы, в которых мы ехали, и магазины. Мне было наплевать на всех, кто смотрит. Я превратилась в соленую реку, в которой тонуло все самое прекрасное, что только было в моей жизни. Из меня вытекала только начавшаяся снова ЖИЗНЬ, такая желанная и близкая, такая сокрушающая все, что пыталось меня погубить до встречи с Зорким, такая красивая.
"Зоркий...Зоркий...любимый мой...как мне теперь здесь оставаться без тебя? Как? Родной мой? Что я буду делать? Как же так? Я итак хожу много лет по лезвию ножа, а теперь еще и твоя смерть...Зоркий... Да пусть бы ты был с другой, но живой...Живооооййй..."
Вечером я надела новые туфли, сумочку, нашла Уравнительницу и попросила ее пойти со мной в то кафе, где мы праздновали старый новый год, помянуть Зоркого.
Уравнительница и в этот раз была довольно холодна, выразив сочувствие лишь скудными словами, но в кафе со мной она, конечно, пошла. Спасибо ей за это. О дочке процедила какую-то чушь, что Зоркий типа забрал с собой ту, единственную, кто его по-настоящему любил. Да уж поистине, иногда молчание дороже золота. Меня больно хлестанули ее слова. Ну да ладно, не ей судить, кто кого и как любит, посторонним вход в сердечные связи воспрещен, сами разберемся...
Про смерть Зоркого я узнала в день его похорон, поэтому попасть на них я не могла. Ну и слава Богу, будь я там, кукушечка бы у меня свернулась набекрень надолго. А так хоть остатки разума были при мне.
Вечер был нескончаемый, на ватных ногах я пришла домой и упала на кровать. Спала я или нет, понятия не имею. Наверное спала. Но резко проснулась от того, что не могу дышать, задыхаюсь. А задыхаться я начала во сне до того, как проснулась. Мне было то ли видение, то ли сон.
Трасса, ночь, на дороге стоит высокая, молодая, стройная, но очень неприятно бледная девица в шикарном рокнролльном кожаном костюме. Она щерится красивой, но наводящей леденящий ужас улыбкой, даже не щерится только, а в голос смеется злорадным смехом, идущим из глубины ее груди. Рука отставлена в сторону. Я веду взглядом по этой руке, и в ее кисти вижу...оторванную голову Зоркого, которую она держит за его прекрасные светлые длинные волосы.
Это его ранняя, страшная, злая смерть! Это она все время лазала с нами рядом и все портила, и, наконец-то, ей удалось все расстроить окончательно. Она забрала у меня Зоркого и глумилась надо мной. Я в ужасе глядя на эту картину, перестала дышать и проснулась от того, что задыхаюсь...
Господи, помоги, молю Тебя, не оставляй меня одну...
Еще через пару дней начиналась учеба. 5 курс института. Мне надо писать дипломную работу и сдавать госэкзамены, получать диплом, искать работу. Надо делать дела, поплачу потом... Потом... Прочь от меня, злые новости.
Я волокла себя по городу, не чувствуя ни рук, ни ног, ни дыхания, ни стука сердца. Мне было совершенно все равно, что со мной будет дальше. Буду ли я жить, как я буду жить. Я переходила дороги, не смотря по сторонам и на светофоры. Все слилось в один смешанный цвет и образ, в какой-то пузырь, заточивший меня в себе.
Я переходила дорогу к институту, в сторону магазина компании, в которой работал Зоркий, даже не глядела. И вдруг на середине проезжей части я ясно, очень ясно почувствовала, как что-то очень ощутимое, но незримое, резко вылетело из моей правой стороны, и унеслось прочь вправо. Что это было, понятия не имею. Но на той стороне улице мне стало существенно легче.
Я пришла в учебный класс, поделилась страшными новостями. Преподаватель по психотерапии любезно поинтересовалась, нужна ли мне помощь, на что я резко и однозначно ответила, что со мной все в полном порядке, что у меня никаких страданий нет, что они неуместны, потому что мы уже год как совсем не общались.
Я думаю Милость Божья буквально вынула из меня мою боль что ли. Или любовь. Или все вместе, что не давало сейчас жить дальше хоть как-то. И тогда я сделала следующий вывод: "У нас ничего не получалось построить, потому что Зоркий должен был вскоре умереть. И если бы все сложилось, я бы совсем не смогла перенести его смерть. Бог милостив. А возможно Он так спас от погибели именно меня". С этого дня все, что касалось Зоркого, растворилось в небытии, но это было сделано не моими усилиями. Это было какое-то чудо.
Или ретроградная амнезия?
Да какая собственно разница? Мне надо жить дальше. И я могу жить дальше. Все остальное потом...потом...потом...
Умоляю всех: пришло горе, бросайте все и плачьте, плачьте, плачьте...Иначе будет плакать Ваша жизнь такими событиями, что не приведи Господь. Об этом собственно и будет дальше. О (бес)сильной женщине, которая (рас)справилась с собой в очередной раз...
"В одном из неснятых фильмов Федерико Феллини
На тоненькой льдине в бокале мартини
Герой на героине, героиня на героине
И двойная сплошная пролегла между ними
Между ними секунду назад было жарко
А теперь между ними лежат снега Килиманджаро
Патроны в магазине глазами на визине
И отравленный воздух глотают так жадно
Зря
Зря ты думаешь о смерти
Я хочу найти письмо в пустом конверте
И прочесть
Тебе" ("Феллини" Сплин, Би-2. Альбом Феллини).
Продолжение следует...