1. Текст.
[4. Общественное разделение труда и его следствия: частная собственность, государство, «отчуждение» социальной деятельности]
Вместе с разделением труда, содержащим все указанные противоречия и покоящимся, в свою очередь, на естественно возникшем разделении труда в семье и на распадении общества на отдельные, противостоящие друг другу семьи, — вместе с этим разделением труда дано в то же время и распределение, являющееся притом — как количественно, так и качественно — неравным распределением труда и его продуктов; следовательно, дана и собственность, [17] зародыш и первоначальная форма которой имеется уже в семье, где жена и дети — рабы мужчины. Рабство в семье — правда, ещё очень примитивное и скрытое — есть первая собственность, которая, впрочем, уже и в этой форме вполне соответствует определению современных экономистов, согласно которому собственность есть распоряжение чужой рабочей силой. Впрочем, разделение труда и частная собственность, это — тождественные выражения: в одном случае говорится по отношению к деятельности то же самое, что в другом — по отношению к продукту деятельности.
Далее, вместе с разделением труда дано и противоречие между интересом отдельного индивида или отдельной семьи и общим интересом всех индивидов, находящихся в общении друг с другом; притом этот общий интерес существует не только в представлении, как «всеобщее», но прежде всего он существует в реальной действительности в качестве взаимной зависимости индивидов, между которыми разделён труд. [29 — 30]
Именно благодаря этому противоречию между частным и общим интересом последний, в виде государства, принимает самостоятельную форму, оторванную от действительных — как отдельных, так и совместных — интересов, и вместе с тем форму иллюзорной общности. Но это совершается всегда на реальной основе имеющихся в каждом семейном или племенном конгломерате связей по плоти и крови, по языку, по разделению труда в более широком масштабе и по иным интересам, в особенности, — как мы покажем в дальнейшем, — на основе интересов классов, которые, будучи обусловлены уже разделением труда, обособляются в каждой такой людской совокупности и из которых один господствует над всеми другими. Отсюда следует, что всякая борьба внутри государства — борьба между демократией, аристократией и монархией, борьба за избирательное право и т. д. и т. д. — представляет собой не что иное, как иллюзорные формы — (всеобщее вообще является иллюзорной формой общего) — в которых ведётся действительная борьба различных классов друг с другом (о чём не имеют ни малейшего понятия немецкие теоретики, несмотря на то, что в «Deutsch-Französische Jahrbücher» и в «Святом семействе» им было достаточно определённо указано на это). Отсюда следует далее, что каждый стремящийся к господству класс, — даже если его господство обусловливает, как это имеет место у пролетариата, уничтожение всей старой общественной формы и господства вообще, — должен прежде всего завоевать себе политическую власть, для того чтобы этот класс, в свою очередь, мог представить свой интерес как всеобщий, что он вынужден сделать в первый момент.
Именно потому, что индивиды преследуют только свой особый интерес — не совпадающий для них с их общим интересом, и что всеобщее вообще является иллюзорной формой общности, — это всеобщее выступает как «чуждый» им, [18] «независимый» от них, т. е. опять-таки особый и своеобразный «всеобщий» интерес, или же они сами вынуждены двигаться в условиях этой разобщенности, как это происходит в демократии. А с другой стороны, практическая борьба этих особых интересов, всегда действительно выступавших против общих и иллюзорно общих интересов, делает необходимым практическое вмешательство и обуздание особых интересов посредством иллюзорного «всеобщего» интереса, выступающего в виде государства.
[17] И наконец, разделение труда даёт нам сразу же первый пример того, что пока люди находятся в стихийно сложившемся обществе, пока, следовательно, существует разрыв между частным и общим интересом, пока, следовательно, разделение деятельности совершается не добровольно, а стихийно, — собственное деяние [30 — 31] человека становится для него чуждой, противостоящей ему силой, которая угнетает его, вместо того чтобы он господствовал над ней. Дело в том, что как только начинается разделение труда, у каждого появляется какой-нибудь определённый, исключительный круг деятельности, который ему навязывается и из которого он не может выйти: он — охотник, рыбак или пастух, или же критический критик и должен оставаться таковым, если не хочет лишиться средств к жизни, — тогда как в коммунистическом обществе, где никто не ограничен каким-нибудь исключительным кругом деятельности, а каждый может совершенствоваться в любой отрасли, общество регулирует всё производство и именно поэтому создаёт для меня возможность делать сегодня одно, а завтра — другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, — как моей душе угодно, — не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком.
[18] Это закрепление социальной деятельности, это консолидирование нашего собственного продукта в какую-то вещную силу, господствующую над нами, вышедшую из-под нашего контроля, идущую вразрез с нашими ожиданиями и сводящую на нет наши расчёты, является одним из главных моментов во всем предшествующем историческом развитии. Социальная сила, т. е. умноженная производительная сила, возникающая благодаря обусловленной разделением труда совместной деятельности различных индивидов, — эта социальная сила, вследствие того, что сама совместная деятельность возникает не добровольно, а стихийно, представляется данным индивидам не как их собственная объединённая сила, а как некая чуждая, вне их стоящая власть, о происхождении и тенденциях развития которой они ничего не знают; они, следовательно, уже не могут господствовать над этой силой, — напротив, последняя проходит теперь ряд собственных фаз и ступеней развития, не только не зависящих от воли и поведения людей, а, наоборот, направляющих эту волю и это поведение. Как в противном случае могла бы, например, собственность иметь вообще какую-нибудь историю, принимать различные формы, как могла бы, например, земельная собственность, в зависимости от различных имеющихся налицо предпосылок, развиваться — во Франции от парцеллярной формы к централизации её в немногих руках, а в Англии — от централизации в немногих руках к парцеллярной форме, как это действительно происходит в настоящее время? Или каким образом получается, что торговля, которая есть ведь не что иное, как обмен продуктами различных индивидов и стран, господствует над всем миром благодаря отношению спроса и предложе[31— 32]ния — отношению, которое, по словам одного английского экономиста, витает подобно античному року над землёй, невидимой рукой распределяя между людьми счастье и несчастье, созидая царства [19] и разрушая их, вызывая к жизни народы и заставляя их исчезать, — в то время как с уничтожением базиса, частной собственности, с коммунистическим регулированием производства, устраняющим ту отчуждённость, с которой люди относятся к своему собственному продукту, — исчезает также и господство отношения спроса и предложения, и люди снова подчиняют своей власти обмен, производство, способ своих взаимных отношений?»
Маркс, К. Энгельс, Ф.Немецкая идеология. Критика новейшей немецкой философии в лице её представителей Фейербаха, Б. Бауэра и Штирнера и немецкого социализма в лице его различных пророков. — Маркс, К. Энгельс, Ф. Избранные сочинения. В 9 тт. Т. 2. — М.: Издательство политической литературы, 1985. Сс. 29 — 32.
Одиночные числа в квадратных скобках [19] — нумерация страниц рукописи. Двойные числа через тире [31— 32] — точки перехода со страницы на страницу в цитированном издании.
2. Центральный нерв данного раздела «Немецкой идеологии» таков:
«Дело в том, что как только начинается разделение труда, у каждого появляется какой-нибудь определённый, исключительный круг деятельности, который ему навязывается и из которого он не может выйти: он — охотник, рыбак или пастух, или же критический критик и должен оставаться таковым, если не хочет лишиться средств к жизни, — тогда как в коммунистическом обществе, где никто не ограничен каким-нибудь исключительным кругом деятельности, а каждый может совершенствоваться в любой отрасли, общество регулирует всё производство и именно поэтому создаёт для меня возможность делать сегодня одно, а завтра — другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, — как моей душе угодно, — не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком».
Весь остальной текст — (1) описание исторического движение общества к тому состоянию, которое описано в этом тезисе, а также (2) аргументы ума и за такое историческое движение, и за такое конечное состояние.
Именно поэтому важно рассмотреть движение от разделения труда в обществе и отчуждения человека в таком обществе к присвоению уже не только труда, но всякой деятельности и возвращения человека к самому себе обретение человеком своей сущности и отождествление человека с самим собой.
3. Разделение труда ведёт к единству общества, в этом случае общества начинает нуждаться во множестве работ и обмене их продуктами. Но оно же, разделение труда, ведёт к разделению людей, обособлению каждого из них в своей особой профессии или, шире, деятельности, вследствие чего люди закрываются друг от друга, а в пределе — перестают друг друга понимать и превращаются в профессиональных кретинов. — людей обо всём судящих исключительно с точки зрения свое деятельности, своей профессии, навыков своего труда. То есть о политике с точки зрения гнойной хирургии, а о школьном просвещении с точки зрения сантехника или театрального антрепренёра. С точки зрения последнего школьное дело есть антреприза платных образовательных услуг с бенефисами антрепренёрских любимчиков-учителей в конце учебного года.
В конце концов, разделение труда в обществе доходит до того, что создаётся отдельное ведомство, регулирующее разделение труда в обществе. Это новая институция — государство. Противоречие государства в том, что государство — это всеобщий орган общества разделения труда.
4. Естественно, общество, преодолевшее отчуждение, не есть безрегуляторный хаос, оно продолжает регулироваться, но так, что регулирует общество без разделения труда. Если в обществе нет разделения труда, как это сказывается на отдельном человеке? Карл Хайнрих Маркс ответил на этот вопрос уже ставшей знаменитой фразой:
«В коммунистическом обществе, где никто не ограничен каким-нибудь исключительным кругом деятельности, а каждый может совершенствоваться в любой отрасли, общество регулирует всё производство и именно поэтому создаёт для меня возможность делать сегодня одно, а завтра — другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, — как моей душе угодно, — не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком».
5. Как это логически и реально возможно: (1) «общество регулирует всё производство» и (2) «именно поэтому создаёт для меня возможность делать сегодня одно, а завтра — другое»?
Если «общество регулирует всё производство», то нет областей производства, ещё не отрегулированных обществом. Но тогда создание для меня возможности делать сегодня одно, а завтра — другое должно входить в процесс регулирования всего производства обществом. То есть со стороны общества вечером должны быть собраны заявки на завтрашнюю деятельность отдельных людей, а со стороны отдельных людей должны быть поданы заявки на их собственную завтрашнюю деятельность не позднее 22:00 по Гринвичу.
Естественно, при многочисленности заявок и крайне неравномерном распределении их по видам деятельности ни о каком рациональном планировании производственной деятельности общества речи быть не может. Общество может планировать базовые потребности общества в производстве и выставлять их для удовлетворения на бирже труда. Отдельные люди могут посылать свои заявки на биржу труда в надежде, что в этот раз их способности и желания совпадут с потребностями общества. Естественно, что реально, биржа труда лишь отчасти примиряет и отождествляет способности отдельных людей с потребностями целого общества.
6. Такому обществу, чтобы не попасть в кризис недопроизводства конских сёдел и вообще шорной амуниции при бушующем кризисе перепроизводства заумных стихов и абстрактных картин, придётся планировать удовлетворение базовых потребностей общества, то есть потребностей в продуктах материального производства, как для питания современного человека, так и для питания современной индустриальной цивилизации, автоматами, то есть машинами, не стремящимися «утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике» сделанного другими машинами, а без устали совершать ряд рутинных, но необходимых операций во благо общества.
7. Но что же тогда останется на долю отдельных людей этого общества? (1) Создавать идейные цели для автоматов материального производства и технологии их осуществления, если автоматы ещё не способны на лету подхватить идею и самостоятельно разработать технологию производства вещей, воплощающих эту идею. (2) Писать картины менее абстрактные, стихи не такие заумные, проводить научные исследования наиболее актуальные, а по вечерам предаваться критике и самокритике чужого и своего творчества.
Логически и реально, то есть фактически, коммунистическое общество такое, как оно описано К. Х. Марксом, возможно лишь как высшая культура духа, цивилизация ума, покоящиеся и развивающиеся на основе автоматического материального производства. Коммунизм — это материальная синекура, когда человек ценится по плодам его творчества, а хватать и присваивать не пристёгнутый к столбу велосипед у людей такого общества даже не возникает мысли: велосипедов много, общественный транспорт функционирует эффективно, воровать велосипеды незачем. То, что общество растущего изобилия к этому, пусть и противоречивыми дорогами капитализма, но всё же идёт, заметно по тому, что стеклоочистители-дворники с личных автомобилей давно уже никто на ночь не снимает и не прячет их внутри салона. Так что «Похитители велосипедов» (реж. Витторио Доменико Станислао Гаэтано Сорано Де Сика, 1948) —это, конечно, неореализм, но это и яркое свидетельство антикоммунистической нищеты послевоенной Италии.
8. Таким образом, коммунистическое общество — это, с позиций обществ всех предыдущих эпох, есть общество паразитов автоматического производства рабами-роботами всех материальных ценностей, непосредственно потребляемых, но непосредственно же не создаваемых самим обществом.
А люди? Люди — все попы и поэты, все художники и безбожники, все учёные и толчёные. «Толковищу ведут до кровянки!..»
2025.03.29.