Бывает, что такое приключается с кем угодно, но на этот раз судьба выбрала нас. Мы с мамой ехали в Петербург. Раньше мы уже путешествовали вдвоём — оставлять трёхлетнего малыша одного в купе как-то нелепо, но с десяти лет я стал ездить сам.
Не знаю, что на маму нашло — то ли тоска по прошлому, то ли ещё что, но она решила меня сопровождать. Мы тогда жили за границей, и поезд из Риги в Петербург делал остановку посередине, чтобы таможенники с пограничниками могли поживиться «чаевыми». Ну, рынок диктует свои правила.
Впервые за все мои поездки я с нетерпением ждал этой остановки. Мама тоже нервно поглядывала на часы, а ещё старушка, переевшая картошки с котлетами, и, как потом выяснилось, соседи из другого купе.
Всё началось спокойно. Старушки всегда приходят на вокзал заранее, так что наша уже освоилась в купе. Прицепила шторки к крючкам, заняла нижнюю полку, хотя билет был на верхнюю, включила радио с мелодиями позапрошлого века, а на столике уже лежала фольга с котлетами и варёной картошкой, лоснящаяся от масла. В купе стоял явный запах старушки. Я давно подозреваю, что они — часть какой-то скрытой железнодорожной бригады по созданию неудобств. Ни одной поездки без них не обходилось. Ни одной. И всегда у них билет на верхнюю полку, но едут они внизу. Всегда. Мы с мамой не удивились — привыкли. Я сразу оборвал её заготовленную тираду: сказал, что лягу наверху, еду её не возьму, едем до конечной, радио раздражает, но терпимо, иначе включу свою музыку с басами. Старушка явно приуныла — готовилась, репетировала жалобы, а всё впустую.
И тут в вагон влетел он. «Всем доброго дня!» — громко объявил офицер, теребя пышные усы. «Прошу прощения, я человек строгий», — добавил он, схватил клетчатое полотенце и скрылся.
Вернулся в растянутой майке, с мундиром на плечиках, раскрасневшийся от трения полотенцем — воды в уборной, видать, не оказалось, но традиция «отскрести себя до костей» осталась нерушимой.
«Батальон, отбой!» — гаркнул он, провёл рукой по усам, скорчил гримасу, будто собирался напевать всю ночь, и тут же отключился. Так моментально, что не поверишь. А потом начался храп — громкий, как рёв мотора. Лицо дрожало на каждом выдохе. Он сложил руки на груди, как павший воин, сжимая паспорт вместо факела — тот тоже трясся. Когда поезд замирал, казалось, что мы в передвижной мастерской с гудящими станками. Я обычно сплю хоть под артиллерию, но тут не выдержал. Мама перерисовала все раскраски в журнале, стёрла их и начала заново. Старушка, расстроенная своей второстепенной ролью, трижды вытаскивала новую порцию картошки и котлет. Я сверху посмеивался над этим балаганом.
Поезд встал, и послышались шаги спасения. Вошёл пограничник, скривился от запаха картошки. Офицер, не размыкая глаз, протянул ему паспорт, пробормотал «Хорошей службы» и продолжил храпеть, как лесоруб. Минуты две тишины — уже подарок. В тамбуре я встретил измученных соседей, которые глядели на меня с жалостью и ненавистью к шумным механизмам.
В семь утра «трактор» заглох. Офицер сладко потянулся, всем видом показывая, что отлично отдохнул. Бросил на нас, выжатых, взгляд «салаги, слабаков растите» и ушёл тереться полотенцем до малинового оттенка. Все в вагоне тут же рухнули в сон — впервые за ночь.
На выходе в Петербурге он с насмешкой бросил: «Приветствую в столице культуры!» — и так хлопнул дверью, что у старушки платок сполз.
Из-за этого виртуоза храпа мы весь первый день в городе продрыхли. Старушка, покидая купе, подвела итог: «Первый раз добиралась до Питера на бульдозере и последний. Повторения не вынесу. Молодой человек, не хотите котлетку?» — всё-таки выдала она свой дежурный вопрос. Но по моему виду поняла — не до котлет. Картошку предлагать не решилась, хотя в глазах мелькнула такая мысль.
Читайте также: