- Предыдущая часть здесь
После уроков мы с Полинкой не смогли пойти ко мне, ведь родители только вернулись с суток и отдыхали. Моя страстная золотоволоска буквально рвалась всем телом из школьной формы, хоть внешне было всё целомудренно и чинно. Но я-то глаза её изучил!
– Поехали ко мне, – неожиданно предложила она.
– Куда? – я вытаращил глаза. – А твои? А соседская бабка?
– Надоело скрываться, надоело врать! – серьёзно сказала она. – Мы любим друг друга, потом поженимся! Я не боюсь больше его, что он мне сможет сделать? Ничего! Я не его! Я твоя! Навсегда!
– Полинка, остановись, – попытался я остудить её пыл, – ты серьёзно?
– Ладно, – сдалась она, обратившись снова в кроткую барышню, которой всегда была и осталась таковой, – отец в командировке ещё три дня, мама на работе, братик в садике, а соседка…, а вот её…
– Не вздумай выражаться, Полинка, ты же не такая, – хохотнул я и поцеловал свою бунтарку, – едем, только заскочим ко мне за…
– Это обязательно, Пашенька!
…Всю жизнь кляну себя именно за тот момент. Ведь мог уговорить её не ехать. Мог! Но и я тогда жутко соскучился по ней, что желания любви затмили глас разума…
Её квартира ничем меня не удивила и не поразила, разве что четырнадцатым этажом. Высота! Страшно! Я-то жил тогда всего лишь на третьем. Выскользнув из лифта, мы, как преступники прижались к стене по просьбе Полинки, чтобы не попасть в зону глазка соседки. Хоть и хорохорилась моя любимая, но я видел, что она люто боится отца. С другой стороны, такое наше поведение отменно заводило.
Почему так особо сладко оставаться наедине с любимой, когда нервы щекочет опасность разоблачения. Мы это ощутили оба, бурно сбросив накопившуюся любовную энергию аж два раза подряд с такой мощью, что нас обуяла невиданная доселе расслабляющая нега, сыгравшая с нами злую, роковую шутку. Может, это зависть богов, а, возможно, чьё-то наказание за большую неправильную несовершеннолетнюю любовь, я так и не нашёл за прошедшие годы ответа, но мы оба уснули, обнявшись. Прямо, как были поверх одеяла.
– Мерзавец!!! Как ты посмел?!!
Нас обоих разбудил оглушительный ор разъярённого мужчины. Спросонья я не сразу понял, что вообще происходит. Помню только, как затрещали волосы на голове – меня кто-то крепко схватил за них и словно тряпку вырвал из-под Полинки, спавшей мирно на моём плече. Я не успел продрать глаза, как получил сокрушительный удар в скулу. В глазах вспыхнуло, а в ушах загудело, будто контузило. Сквозь этот звенящий гул я услышал отчаянный вопль Полинки:
– Папа!!!
Снова крепкая рука подняла меня с пола и ухнула по той же скуле. И я отключился… Видимо, быстро очнулся, потому что лежал на площадке перед закрытой дверью в квартиру Полинки. Полностью голый, как был только что в постели с любимой, а на мне кучей все мои вещи. Из-за двери моей девушки неслись дикие рыки её отца и робкий редкий голосок Полинки. Скрипнула дверь напротив, и из-за неё показалась голова соседки. Увидев, что я её заметил, она моментально скрылась за своей дверью. В квартире отец орал на дочь, стыдил её и грозился меня убить. Полина, что-то возражала, но вдруг сама заорала своим пронзительным голосом:
– Я люблю его, отец!!! Понимаешь?!! Люблю!!! Ты мне всё запретил, но не властен над моей душой!!! Я уже его жена и давно, ещё до Нового года, а скоро стану ей официально!!! Ты ничтожен в своём контроле надо мной!!! И ты ничего не сможешь сделать!!!
– Смогу!!! – рыкнул отец.
В следующий миг резко распахнулась дверь и огромный горилоподобный мужик вырос в проёме. Рыжий, с длинной бородой и огромными сжатыми кулачищами.
– Ты ещё здесь, подонок?!!
Я с безумно трещавшей головой, шатаясь, уже натянул брюки, не найдя своих трусов, и, опираясь спиной о стену, вставлял ступни ног без носков в свои кроссовки.
– Так вот, мерзавец, больше ты Полину не увидишь, а если подойдёшь к ней ещё раз хоть на километр, то я засажу тебя в тюрьму по статье. Знаешь, по какой?!! Правильно, за изнасилование несовершеннолетней!!!
Я смог взглянуть на него, и затуманенным взором увидел позади него бледное испуганное, всё в слезах лицо Полинки.
– Ты меня понял, гад?!! Не слышу ответа!!!
– Это не вам решать, – сказал я слабым голосом, – мы любим друг друга, и я от Полины не откажусь.
– Что?!!!
Его рык оглушил меня, многократно отразившись от стен межквартирного коридора.
– Пашенька, – заговорила дрожащим голосом Полинка из-за туши отца, – прошу тебя, послушай моего отца, уходи. Молю тебя, пожалуйста, молчи! Уходи, ради бога, прямо сейчас! Я тебя прошу, уходи! Ради меня, уходи!
Я увидел, как она зарыдала, закрывая ладонями рот, умоляюще в отчаянье замотала головой из стороны в сторону, глядя на меня.
– Надеюсь, ты всё понял, сопляк!!! Вон отсюда!!! Иначе, я убью тебя!!!
Дверь захлопнулась. Пока я завершал своё кое-как одевание, за дверью продолжился слышаться голос грозного папаши:
– Полина, ты меня знаешь, я упеку этого наглеца в тюрьму, и там его оприходуют, как насильника!!! А потом закопают, как собаку на тюремном кладбище!!!
Мне не оставалось ничего, как убраться. За это, за своё постыдное бегство я также кляну себя всю жизнь. Но, что я мог тогда сделать? Я собрал свои вещи и поплёлся на чёрную лестницу, чтобы нормально одеться. Скула горела и немного кровоточила, а голова гудела. Выходя из дома, моё сердце сжалось, от доносящихся на весь двор через закрытые окна вопли моей Полинки и бас её отца. Я был уверен, что ничего страшного не произойдёт. Ну, пошумит на дочь, ну, спустит пар, а потом смирится, иного ведь не останется. Лёгкая апрельская прохлада несколько взбодрила меня, пока я шёл пешком до дома, размышляя, что сказать матери о моём фингале, который благодаря рассечению не набухал, но сильно болел и кровоточил.
– Вот те на! – всплеснула руками мама. – Подрался?
– Угу.
– Что, из-за Полинки своей подрался?
– Ну, да, – воспрял я, ведь мама сама мне подсказала причину фонаря под глазом.
– Голова-то как?
– Нормально.
– Ну, так расскажешь, что произошло, и где Полинка?
– Домой проводил, ну, а потом…
– Дураки, вы, мальчишки, – мать подошла и, как врач поглядела на меня, – ладно, дай, посмотрю, горе ты моё.
Пришёл из магазина отец, узнал о моих подвигах от мамы, но не сильно поверил в версию обычной уличной драки между пацанами.
– Послушай, – обратился он к жене, подозрительно посматривая на меня, – ты у нас нейрохирург, а я хирург-травматолог, так вот такие удары частенько лечу. Тут не один удар, а минимум два, и бил не пацан вроде Пашки, а кто-то мощнее. Так что, Павел Валентинович, рассказывайте правду, как на духу.
– А ты прав, Валя, – всмотревшись в меня, согласилась мама, – я как-то не обратила на это внимания.
– Мама, папа, – начал лепетать я, – понимаете… ну… мы были у Полинки… потом… там… короче, это её отец. Вот.
– Он что, застукал вас? – немного весело спросил папа.
– Что значит, застукал, Валя? – обратилась к мужу моя мама. – Я чего-то не знаю? Или мне кто-то чего-то не договаривает?
– Ладно, мама, – я решил ей всё выложить, а заодно и отцу рассказать больше, – мы с Полинкой любим друг друга.
– Это я и так знаю, – вставила мама.
– И у нас всё серьёзно, причём, очень.
– Очень, это насколько? – озабочено спросила мать, бросив вопросительный взгляд и на мужа.
– Очень, очень, мама, мы уже…
– Да? Уже спишь с ней?
Я виновато кивнул головой.
– И я, похоже, узнаю об этом последней. Так, Валя?
– Ну, дорогая, Пашка стеснялся, ну, ведь ясное дело, но не беспокойся…
– Стервецы, вы оба, – рассмеялась мама, – всё понятно, тебя, сынок, застукал отец Полинки и съездил тебе по физиономии. Нормально. На его месте я, наверное, сделала бы и хуже. Ладно, Паша, до свадьбы заживёт. Валя, давай пару швов сыну наложим…
– Мама, папа, вот об этом я хотел бы ещё сказать, – решился я скрыть угрозы отца Полинки, но открыть наши планы, – Полинке исполнится восемнадцать в феврале следующего года, и мы хотим пожениться. Поступим в институт, будет стипендия. Если позволите, то жить будем здесь пока.
– Постой, постой, – мама явно опешила, раскрывая медицинский чемоданчик, – это твоя первая девушка, и сразу жениться?
– Не первая, мама.
– Ладно, поступи сначала, потом поговорим. Валя, а ты, что молчишь?..
Мы долго говорили за столом на кухне, пока меня зашивали, и я убедил родителей в серьёзности намерений, однако меня сверлила внутри какая-то тревога от угроз отца Полины и её вида, полного обречённого отчаянья, навсегда запечатлевшегося у меня в памяти.
Вечером я осмелел и взялся за телефон, с решительным видом накручивая на диске знакомый номер.
– Алло, – сказал я в трубку, когда на том конце ответила женщина, видимо, мама Полинки, – здравствуйте, позовите, пожалуйста, Полину. Это Павел.
В трубке послышалось шуршание, а затем, зазвучал знакомый рык:
– Наглец, ты ещё посмел позвонить?!! Ну, тогда вот тебе Полина… На, дрянь, говори!
Снова шуршание и возник её голос, но не тот, а словно раздавленный, как под смертельной пыткой, принуждённый и отрешённый:
– Паша, мы не можем больше встречаться. Я сделала глупость, это было несерьёзно. Я не могу тебя любить. Больше я видеть тебя не хочу. Прощай.
Снова шуршание и звук от падения трубки либо на пол, либо на стол мимо рычага отбоя. И тут я услышал далёкий пронзительный крик моей Полинки:
– Теперь ты доволен, отец?!! Я сказала, как ты хотел!!! Ты отнял у меня свободу, теперь ты отобрал у меня любовь!!! Потом что, ты отберёшь у меня жизнь?!! Так забирай!!!…
В трубке пошли короткие гудки. Я стоял у телефона с холодеющей от ужаса спиной в дикой тревоге. Это не просто вопль души, это была кричащая обречённость. Ко мне подбиралось ощущение неотвратимого, но чего именно, я тогда не осознавал. Ночью я спал плохо, болела немного голова, и сильно скула, но мысли были заполнены только Полинкой. Что-то фатальное было в её том крике из трубки. Смертельная фатальность.
«Я лучше умру, но не предам тебя!»
Эта фраза Полинки внезапно прозвучавшая и повторившаяся многократно в моей голове, всплыв из памяти посреди сна, заставила меня проснуться посреди ночи в холодном поту. После я уже почти не спал.
На следующий день Полинка в школу не пришла. Все решили, что она заболела, а я забеспокоился ещё сильнее. К третьему уроку, выслушивая шуточки по поводу моего синяка под глазом, моя тревожность многократно усилилась непонятно отчего. Я схлопотал двойку, не ответив на элементарный вопрос, но не отреагировал никак на эту мелочь. В итоге, я сбежал с последних девятого и десятого уроков нашего исторического класса и помчался к Полинке. Я решил за неё бороться до конца. Пусть её отец меня отдаст под суд, ещё не известно, чем всё может окончится. На моей стороне будут ребята класса, родители, ещё найдутся свидетели, что у нас было по согласию, по любви.
Я запыхавшийся прилетел к её подъезду, но уже на подходе увидел обрывки оградительной ленты на узком газоне под окнами дома. Вокруг никого не было. Поднявшись на лифте к её двери, я нажал на звонок. Ещё, ещё. Никого. Я принялся барабанить в дверь, решив, что меня увидели с улицы и не реагируют.
– Полинка! Полинка! – громко звал я. – Открой!
Тишина. Сзади скрипнула дверь. Я обернулся. Знакомая бабка.
– Ты к Полинушке?
– Да!
– Так нет её.
– А где она?
– Так нет её больше совсем, – глухо ответила старая женщина.
– Как это нет совсем? – я подошёл к бабке, иногда оборачиваясь на дверь квартиры Полинки.
– Это ты вчера тут неодетый валялся? – вопросом на вопрос ответила она.
– Я, а что с Полинкой? – настойчиво спросил я, с уже неприятно сжимающимся сердцем.
– Ты же Паша?
– Да. Где Полинка?
– Крепись, милок, нет больше Полинушки на свете этом. Упокой, Господь, её душу грешную, – глядя на меня бесцветными глазами, сказала старушка и трижды перекрестилась.
– Не смешно, бабушка, – произнёс я, чувствуя, как становятся ватными ноги.
– Со смертью не шутят, Паша, погибла Полинушка твоя, – произнесла она загробным тоном.
Я помню, что отшатнулся от бабки, а дом качнулся, и рядом оказалась стена. И чей-то чужой голос говорил непонятно откуда:
– Бедняжка выбросилась из окна своей квартиры сегодня утром. Выкрикнула на весь двор: «Пашенька, я люблю тебя!» и прыгнула. Все слышали этот крик. Ужас какой! Милиция и скорая вот только уехали перед тобой.
Я съехал на пол по стене, потому что ноги просто отказались меня держать. Бабка охнула и исчезла, но не закрыла дверь. А мир, тем временем, рушился передо мной. Ощущение неотвратимого горя раздавливающей громадой безжалостно медленно наваливалось на меня, а я не в силах был сдерживать его разящей мощи. Помню, что кто-то давал мне пить воды, потом какие-то пахучие лекарства, наверное, корвалол. Помню, меня подняли, и я оказался в какой-то квартире, а кроме старушки были ещё какие-то не то тётки, не то ещё бабки. В какой-то момент сквозь оглушительный грохот рухнувшего мира до меня начали доходить чьи-то слова, обращенные то ли ко мне, то ли ещё к кому-то:
– Да-да, он орал весь вечер, – говорил один голос.
– А как бедняжку обзывал? И дрянь она, и шлюха, и развратница. Как можно так о дочери? – осуждал второй.
– Иван совсем сдурел, – шипел третий голос, – дочь свою довёл, вот она и кинулась из окна. Ой, ужас какой! Аж, сердце моё заболело! Надо в церкви свечку поставить за упокой души грешной Полинушки.
– А вот это и есть тот Пашенька? – спрашивал четвёртый голос. – Какой славный мальчик.
– Похоже, Петровна, – вновь проявился первый голос, – Паша этот любил Полинушку нашу по-настоящему. Посмотри на него.
– Ой, девочки, мне кажется, он пришёл в себя? – это, видимо, и была некая Петровна.
Я поднял голову. Мир был на месте, но совершенно иной – в теперь в нём не было моей Полинки. Какой-то диванчик, какой-то коридор, передо мной стоят четыре женщины разного возраста в домашних халатах, стоптанных тапочках и смотрят на меня. Женщины, включая бабку, участливо поили меня всякой пакостью, но от этой пенсионерско-медицинской горечи мои мысли прояснились, а каменная глыба опустошающей потери, чуть уменьшила своё давление на грудь. Соседки Полинки наперебой рассказывали мне об изувере Иване, довёдшем дочь до самоубийства. Поведали мне, что вопли в квартире стояли до самой ночи, что Иван разошёлся не на шутку, грозя посадить меня, а Полинушка меня защищала, рыдая. Утром Иван повёл Полинушку за руку к врачу, как я понял, чтобы сделать анализы на беременность и половые заболевания. Полинушке, видимо, удалось вырваться от отца. Она прибежала домой, а потом прыгнула из окна.
– Неужели милиция оставит всё так? – недоумевали соседки. – Иван довёл своё дитя, а не этот паренёк. Ну, ведь так, девочки? Ну, дело-то молодое, не уйти-то от любви, а Иван, дурак не понимал этого.
Я медленно поднялся, тихо поблагодарил женщин за заботу и, шатаясь, направился к выходу.
– Где у вас тут отделение милиции? – обернувшись, спросил я.
Мне объяснили, но я не сильно понял и поплелся, еле передвигая тяжеленные ноги.
– Бедный мальчик, – услышал я в спину, – посмотрите, как он мучится. Полинушку очень жалко, бабаньки! Ох, как жалко! Какая девочка хорошая была!
С трудом отыскав отделение милиции, пару раз спрашивая у встречных прохожих, где оно, я входил туда с более ясной головой, чем только что там среди соседок Полинки. Мне люто захотелось стать наказанным, ведь, если бы я тогда похотливо не пожелал затащить Полинку в постель, она была бы сейчас жива!
Решительно сунув обе руки в окошко дежурному милиционеру в каком-то звании, я громко заявил:
– Требую посадить меня в тюрьму за причастность к смерти человека!
Дежурный равнодушно поднял на меня взгляд, пару секунд рассматривал внимательно мой фингал со швами, а потом шутливо сказал:
– Во-первых, гражданин, вам здесь не курорт, а мы путёвок на отдых не выдаём. А, во-вторых, прощу вас убрать руки из окошка.
– Нет, – немного растерявшись от такого ответа, настаивал я, – вы обязаны меня посадить в камеру, из-за меня сегодня утром погибла девушка.
Мои глаза предательски наполнились слезами, но я продолжал смотреть на дежурного. Тот, что-то сопоставив, явно зная об утренней трагедии, громко позвал в сторону, не сводя с меня уже профессионального цепкого взгляда:
– Михалыч, иди-ка сюда! Тут один гражданин пришёл с чистосердечным, похоже!
Подошёл какой-то человек в форме лейтенанта, увёл меня в кабинет и усадил на стул возле стола, за которым разместился сам. Меня начало мелко колотить, но, пока не слишком сильно.
– Вы должны меня посадить, – начал я быстро, нервно прыгающим голосом, – в тюрьму посадить, прямо сейчас…
– Успокойтесь, гражданин, – вкрадчиво сказал милиционер, – во-первых, здравствуйте, моя фамилия Кузнецов, я следователь…
– Товарищ Кузнецов, товарищ следователь, – я перебил его и вскочил с места, говоря, видимо, очень громко, – вы должны меня посадить, это я во всём виноват!
На мой крик в кабинет вошли два милиционера, но Кузнецов сделал им знак рукой, и те остановились у открытой двери.
– Пожалуйста, гражданин, присядьте обратно и успокойтесь. Мы обязательно разберёмся. В чём вы считаете себя виновным?
– Она погибла из-за меня, – я плюхнулся обратно на стул и говорил каким-то чужим голосом, руки и колени заплясали будто были не моими, – понимаете?! Полинка погибла из-за меня! Господи, она же погибла! Как же так? Из окна! Полинка!..
Я уже не слышал, что меня спрашивают, ведь только там, в кабинете следователя до меня, наконец, дошёл весь ужас произошедшего. У меня началась неконтролируемая истерика. А что поделаешь? Эмоциональный, чувственный пацан семнадцати лет, внезапно смертью разлучённый со своей любимой, не смог с собой совладать. Вообще, как я умом тогда не повредился? Наверное, так угодно было там, свыше…
Очнулся я лишь от брызг – меня окатили водой. Придя в себя, увидел перед собой несколько милиционеров, в том числе, женщину в форме. Именно она стояла с графином воды и уже пустым стаканом.
– Извините, гражданин, – сказала она, – вы осознаёте, где находитесь и какой сейчас день? Можете мне об этом сказать?
– Да, – выйдя из забвения, пробормотал я, – четвёртое апреля, я в милиции у следователя. Правильно?
– Владимир Михайлович, – сказала женщина в сторону, – парень очухался, вроде адекватный…
В итоге, уже вечером за мной приехали родители и забрали домой. Следователь не усмотрел в деле состава уголовного преступления за мной, ведь факт самоубийства подтверждён свидетельскими показаниями, кстати, в том числе и моими, а также предсмертной запиской погибшей, которую мне не показали, как я ни просил. Мне лишь сказали, что из записки не следовало, что кого-то Полинка считает виновным. Однако, дело было ещё не закрыто. Моим родителям было предложено написать заявление об избиении сына, но я наотрез отказался. Мысль о том, что могу вновь встретиться с доведшим мою Полинку до самоубийства её отцом была по своей сути безумна. Следователь сказал, что завтра сообщит директору школы о смерти ученицы. Единственное, что мы узнали, так это, в каком морге тело Полинки, ведь и причин для задержания похорон у следствия не имелось. Мой папа пообещал разузнать, когда выдадут тело родственникам для похорон. Я захотел с ней проститься.
Напичкав меня успокоительными и, наверное, снотворными, родители не оставляли меня ни на секунду. На следующее утро я отправился в школу, хотя мать отговаривала, но мне тягостно было находиться там, где мы с Полинкой так много раз были счастливы. Не произнеся ни единого слова, даже Мишке, я просидел все уроки на задних партах с невидящим ничего взглядом. Меня что-то расспрашивали, что-то говорили, но я думал только о Полинке.
Теперь, заново переживая то своё горе, я задаюсь одним вопросом – мог ли я предотвратить трагедию и не допустить гибели невинной и чистой души. Конечно, мог! Это моя любовь сгубила Полинку!
«Каждый выбирает для себя.
Выбираю тоже — как умею.
Ни к кому претензий не имею»…
Так написал Юрий Левитанский в своём знаменитом стихотворении. И мы выбирали, как умели в свои семнадцать. Но, Боже Правый, я имею претензии, большие претензии, и они только к себе самому за любовь к Полинке! Но разве можно быть в претензии к любви? Когда я действительно полюбил эту золотоволоску и отказался от гнусных планов затащить её в постель, не устоял перед соблазном пришедшей ко мне любимой девушки. Она сама меня попросила, а я не сумел удержаться! Однако не слишком ли часто мы в жизни сдерживаемся? Нет, конечно, своего внутреннего беса нужно ограничивать, бороться с ним, но зачем же сдерживать благородные чувства, стремления и надежды, не говоря уже о любви?
К концу последнего урока пришёл директор с нашим классным руководителем и очень по-отечески мягко сообщил о гибели Полины, но ни словом не обмолвился о самоубийстве. Весь класс ошарашено застыл в едином недоумённом вздохе и посмотрел на меня, наконец-то поняв мои переживания. На вопрос ребят о причинах смерти, директор ответил, что это несчастный случай и Полина выпала из окна. Я сидел на задней парте возле окна, а душа моя обливалась горючими слезами, но глаза оставались сухими. Когда директор собрался уходить, я в гробовой тишине класса пересохшим голосом спросил:
– Извините, Александр Иванович, позвольте мне завтра не приходить в школу. Завтра в одиннадцать должны быть похороны Полинки, разрешите мне там присутствовать…
Я отвернул голову к окну и глубоко вдохнул, чтобы никто не увидел моих слёз, которые мужественно сдерживал весь день, но они всё равно прорвались. Оказывается, не все в классе знали о нас с Полинкой, лишь наша тесная компания. Мы умело внешне скрывали свои отношения, и только Мишка со Светкой были в курсе, что мы стали очень близки.
– Он же плачет, – понёсся по классу сочувственный шёпот ребят.
Директор удивлённо поднял на меня брови, сразу всё понял и, окинув взором мой класс, произнёс:
– Да, конечно, Паша, разрешаю. Прими мои соболезнования.
Мишка посмотрел на ребят и, вырос глыбой со своего места.
– Ребята, давайте все вместе пойдём проститься с Полиной. Александр Иванович, вы нас всех отпустите? Мы обязуемся нагнать этот день.
– Вы все пойдёте? – спросил ребят директор.
– Пойдём! – загудел класс в едином порыве.
– Ольга Михайловна, – обратился директор к нашему классному руководителю, – организуйте поход класса на это мероприятие, распоряжение я подпишу позже. Ситуация-то неординарная, поэтому пойдём навстречу ученикам.
– Хорошо, Александр Иванович, – ответила наша учительница.
После их ухода, о продолжении урока и речи быть не могло. Ребята окружили меня и, поддерживая, успокаивали. Даже Лёха подошёл сильно растерянным со словами соболезнования, не смея ни хохмить, ни пошлить, как он это всегда любил. Все были искренне расстроены и раздавлены, впервые в жизни столкнувшись со смертью своей ровесницы.
До дома меня провожали папа и Мишка со Светкой. Отец знал, что они мои самые близкие друзья и с моего молчаливого согласия рассказал им всё, что знал о трагических событиях вторника и предшествующего понедельника, когда я получил фингал под глазом. Друзья, узнавшие страшную правду о самоубийстве Полинки, до вечера были со мной, не оставляя меня наедине с моим горем.
***
– Деда, а потему ты плакаес? – Петька смотрел на меня сбоку, сидя на сиденье в вагоне метро.
Заметил, мальчонка! Эх, кони моей памяти, погнали так, что аж выбили слезу от встречного ветра былых времён.
– Соринка попала в глаз, Петенька, такое бывает, а слёзки промывают соринку, как водичка. Видишь, какие слёзы полезные? Но ты же помнишь, мужчины не плачут.
– Помню, деда.
Петька, Петька, да, плачут мужчины, плачут и ещё как! Кто-то может это скрыть внешне, кто-то не слишком, но все из последних сил стараются быть мужественнее. А души-то у нас не стальные…
***
Мы всем классом в сопровождении Ольги Михайловны и моей мамы тихо подошли к моргу. Оставив нас на улице, классная руководительница вошла внутрь, а, когда вышла, удивлённо сказала:
– Да, там прощание с Полиной, но почему-то её родственники против присутствия на прощании класса.
– Что, значит, против? – выкрикнула нервно Светка, единственная из девушек зная про меня и Полинку, особенно про её отца. – Они не имеют права лишить нас возможности проститься с одноклассницей!
– Ребята, – начала вкрадчиво учительница, – мы обязаны уважать мнение родных.
– Какое мнение? – уже почти кричала Светка. – Они просто не хотят видеть…
В этот миг я коротко взглянул на Светку, и она осеклась, сообразив, что чуть не проболталась о неизвестном остальным. Тогда она вместе Мишкой смело устремилась ко входу со словами:
– Эй, ребята, давайте все вместе толпой пойдём прощаться с Полиной. И пусть попробуют нас остановить!
Класс дружно поддержал пыл Светки и двинулся к дверям, увлекая меня вместе со всеми. Ольга Михайловна что-то пыталась нам сказать, но её уже никто не слушал. Мы вошли в небольшое помещение для прощания при морге в районной больнице настойчиво, но тихо, быстро заполнив помещение. Там уже находились немногочисленные родственники Полинки и он. Этот огромный жестокий павиан! Он попытался было воспротивиться такому нахальству. Увидев меня, его глаза вспыхнули, но, ввалившиеся гурьбой одноклассники его дочери, быстро сбили спесь с виновника смерти моей любимой. Мы все по очереди подходили к гробу Полинки, а я приблизился где-то в середине.
Моя Полинка лежала такая маленькая в этом нелепом гробу, и совершенно не такой, какой я её знал. Впервые я увидел мертвое тело. Да, это тело было похоже на Полинку, но это была не она. Я не мог поверить в такую несправедливость! Лишь внешние обстоятельства и траурный антураж убеждали меня в реальности происходящего. И Полинка точно лежала тут в этих чёрно-красных безразличных тканях, а непохожесть – из-за отсутствия её души, её светлой любящей души.
«Прощай, моя Полинка, я буду любить тебя всегда», – мысленно сказал я ей, но, похоже, на самом деле прошептал, и в тишине маленького зала мой шёпот услышали явно все.
Осмелившись дотронуться до её ледяных пальцев руки, я почувствовал катящуюся по щеке слезу.
– Не смей!!! – оглушил всех в этом печальном склепе грозный рык.
Я обернулся и со всей присущей трепетному семнадцатилетнему парню ненавистью взглянул на него. У меня больно скрипнули зубы, а кулаки непроизвольно сжались. Светка и Мишка, шедшие сзади, быстро подхватили меня и спешно вывели из морга, где меня уже ждала мама, вышедшая раньше меня.
Это было ещё не всё. Папа и мама специально изменили режим работы так, чтобы теперь всегда быть дома. Они работали сутки через трое, иногда и через сутки. Меня провожали и встречали из школы. Понятно, после того, как я чуть не отравился газом, они не без основания опасались, что я сорвусь и уйду за своей Полинкой. Но у меня и в мыслях такого не было больше.
Вечером я достал пластинку и поставил «Реквием» Моцарта. Я уверен, что и великий гений музыки испытывал нечто похожее, что и я, иначе такую потрясающую вещь не написать вовсе. Я сидел и безутешно плакал под звуки траурной душераздирающей музыки. Мама пыталась что-то сделать, ведь её материнское сердце разрывалось, глядя на меня, но папа удержал её, сказав:
– Погоди, мать, Пашка должен испить эту чашу горя до дна, иначе он не успокоится. Он сильный у нас, он выдержит. Я уверен. Просто подождём.
Об этом я узнал много позже, когда мы говорили о тех событиях.
Все выходные я просидел с гитарой, терзая инструмент в попытке звуком выразить свою любовь и тоску по Полинке. Вспоминая, как она чисто подпевала мне своим нежным хрустальным голоском, я жутко ругал себя, что не записал на магнитофон наши с ней исполнения песен. Как же часто и я, и мои сверстники слышали тогда и слышат, по сей день: «ещё успеешь, какие твои годы…». Вот и я так думал, зачем спешить, если впереди вся жизнь, которую наметил прожить с Полинкой. Не успел! Нельзя откладывать жизнь!
Приходили Мишка со Светкой, но я хотел оставаться один, неохотно общаясь с друзьями. Они меня старались отвлечь, говорили об учёбе, даже пытались шутить, но, когда уже уходили, Светка вдруг не сдержалась и разревелась, да так, что и моим родителям, и Мишке, и мне пришлось её успокаивать.
– Почему ты, Паша, – ревела Светка в объятьях Мишки, гневно обернувшись ко мне, – единолично решил, что это только твоё горе? Почему?! Не только ты любил Полинку! Мы все её любили! Понимаешь? Все! По какому праву ты присвоил эту боль только себе?
Слова Светки меня встряхнули – я, оказывается, не одинок в своём горе. Я абсолютно эгоистично отгородился своей личной трагедией от остальных, совершенно не заметив, что Полинка нравилась и моим родителям, стала подружкой Светки, да и Мишке была не чужой, всё-таки девушка лучшего друга. Я попросил у всех прощения за свой махровый эгоизм, особенно у Светки.
Спустя неделю после гибели Полинки мы с отцом утром во вторник выходили из дома по пути в школу. Я попросил понять меня, что буду приходить в школу самым первым, прямо к открытию к восьми утра. Мне было тяжело в минувшую пятницу прийти как обычно – на меня сочувственно смотрела вся школа, напоминая, напоминая, напоминая. В понедельник я пришёл рано, проскользнул в кабинет и целый урок сидел один и готовил уроки, настраивая голову на учёбу. Выпускной класс, всё-таки.
– Погоди, Паша, – сказал папа, – я в ящик загляну.
Продолжая находится в подавленном состоянии, я послушно ждал, стараясь думать об уроках, как советовали родители, чтобы пережить мою трагедию.
– Держи, тебе письмо, почему-то без обратного адреса.
Я безразлично взял конверт, взглянул на запись нашего адреса, и сердце моментально закровоточило. Больно! Горько! Вновь!
– От неё? – заметив мою внезапную бледность, уточнил папа.
Я кивнул.
– Справишься, сын?
– Да, папа, – уверенно сказал я, и посмотрел ему в глаза, – ты сам сказал, что надо пройти это до конца, и стать устойчивее к ударам жизни.
Положив конверт во внутренний карман пиджака, мы с папой двинулись к школе. На задней парте в пустом классе, я достал конверт, хранящий нежные завитушки почерка моей Полинки. Это было послание из прошлого. Осмотрев конверт, я заметил штампы почтовых отделений и дат отправления и доставки. Оказывается, Полинка отправила письмо в тот роковой день. Значит, когда она сбежала от отца, то побывала на почте или закинула уже готовое письмо в почтовый ящик. Она приготовилась к своему страшному исходу, решила всё заранее, но ждала утра и возможности послать мне последнюю весточку. Какую?
Я аккуратно вскрыл конверт и вынул сложенный двойной тетрадный листок в линейку. Там было убористым почерком моей золотоволоски написано:
«Милый, любимый мой Пашенька! Ты получишь это письмо после… Прошу, молю тебя простить меня! У меня нет иного выхода. Отец сможет посадить тебя, ведь я несовершеннолетняя. Он точно это сможет! У него есть связи. А это означает, что ты погибнешь. Он так это прямо и сказал, что всё сделает для этого. А ты должен жить! ДОЛЖЕН! Я не смогу остаться, если тебя посадят. Значит, выход один – уйти мне. Только тогда ты будешь жить!
Благодарю тебя, мой первый и единственный мужчина, за восторг познания чуда любви! Я была абсолютно счастлива с тобой, Пашенька! Ни единого мига я не сожалела, что ты превратил меня из невзрачной рыжей замухрышки в любящую женщину!
Прощай, мой любимый! Прощай и живи!!! И обязательно будь счастлив!!!
Твоя любящая навечно Полинка.
P.S. Окончи школу и поступи в институт. Это моё последнее желание.»
В нескольких местах на бумаге виднелись высохшие следы размазанной сырости – Полинка в слезах писала это письмо, видимо, последней ночью. Я физически ощутил тот ужас, который должна была испытать моя Полинка, приняв такое жуткое решение во имя меня. Она пожертвовала собой ради меня! Она меня спасала ценой своей жизни! Если бы я знал это, если бы был рядом, мы бы просто сбежали вместе, я бы выкрал её и увёз на край земли, но она была бы жива!
С новой силой меня раздавило осознанием собственной беспомощности, невозможностью уже ничего исправить. Сожаление – самое разрушительное для души! От безумного бессилия я, находясь один, опять не смог сдержать дикую волну горечи и обиды. Никто не мог видеть моих эмоций. Уронив голову на руки, я безвольно зарыдал, лёжа на задней парте. Письмо лежало рядом.
Первой в класс пришла Маринка с несколькими девчонками не нашей тесной компании. Они заметили меня и принялись утешать. Случайно одноклассницы увидели текст письма и абсолютно всё из него поняли про нас с Полинкой и про причины её смерти.
– Господи, девочки! – воскликнула Маринка. – Так Полина это сама?! Она так спасала Павлика… Боже мой, какая любовь была, оказывается, а мы и не замечали…
Нет, я не в обиде на них, что они прочли предсмертное письмо, адресованное мне, хоть они после долго извинялись за прочтение чужого послания. Его содержание быстро стало известно всему классу. Чтобы стать сильнее в жизни, надо знать и о таких вещах, о таких сложнейших жизненных выборах, о жертвенности.
После уроков меня встретил папа, и я дал ему прочесть письмо. Вернув мне последние письменные слова Полинки, он предложил сразу поехать к следователю и показать ему письмо.
– Есть такая статья, – пояснил папа, – доведение до самоубийства, Паша. Ты можешь попробовать отмстить за свою любимую.
– Нет, папа, – чуть подумав, ответил я, – этим Полинку не вернёшь, не вернёшь.
Папа уважительно кивнул и погладил меня по голове. Он бы такого же мнения, а спросил о возможности мести для того, чтобы узнать о моих мыслях дальше. Если бы я воодушевился, то отец меня отговорил бы примерно такой же фразой. Он был доволен, что я не озлобился в своём горе.
Меня по сей день грызёт непонимание, как же можно так ограждать родную дочь от естественных жизненных реалий? Это что, такая родительская любовь? Я и после в жизни сталкивался с подобными отцами, ревностно оберегающими честь дочерей. Но воспитание отца Полинки – абсолютнейшая крайность. И к чему привело такое воспитание? Его дочь не просто вышла из под родительского контроля, она восстала против воли отца, причём бурно. Я убеждён, что со стороны её отца была не любовь, ведь любовь созидает, но и не уничтожающая ненависть. Тогда что? Вопиющая слепота? Эгоистическое собственничество? Не могу найти определения! Возможно, знай Полинка всё подробно, между нами не произошло бы ничего тогда так рано, и, думаю, мы до сих пор были бы вместе… Сожаление – самое разрушающее…
Вместе с папой мы разыскали свежую могилу Полинки. Я положил её любимых ромашек и стоял, крепясь.
– Сынок, – обратился ко мне папа, – я буду ждать тебя на выходе, а ты не сдерживайся, дай волю эмоциям. Очистись. Здесь можно. Тут и мужчины плачут…
Он был прав. Мне немного стало легче, когда я в слезах принялся говорить с Полинкой. И я начал ходить на кладбище, чтобы поговорить с ней. Родители советовали поменьше бывать на могиле и побольше заниматься, напоминая постскриптум письма Полинки. Но так мне было легче.
Я сдал все экзамены, поступил в институт, ведь поклялся в этом Полинке на её могиле и сдержал обещание. Когда всё с институтом было решено, я расслабился от внешних обстоятельств, и мне начала сниться Полинка почти каждую ночь, и звала, звала меня. Это было тяжело. Я продолжал приходить на её могилу, начиная впадать в непозволительный мандраж. Яркая и близкая Полинка во снах мягко меня звала к себе. Никому не говоря об этом, я вдруг вспомнил слова бабулек, соседок Полинки. Либо это мистика и самовнушение, либо Господь на самом деле существует и услышал меня, но когда я в первой попавшейся церкви уточнил у продавщицы свечек, как и что делать, поставил свечку за упокой души перед указанной мне иконой, потусторонний призыв Полинки прекратился. После она мне снилась, как моя любимая, часто обнажённая, словно Венера, и улыбающаяся.
Я пережил это, справился. В народе ходит расхожая мысль, что Господь даёт нам столько страданий, сколько мы сможем вынести. Но почему же люди не говорят, что ОН посылает нам столько любви, сколько мы сможем отдать своему ближнему, своему любимому? А наивысшая степень отдачи собственной любви другому – есть самопожертвование.
После смерти Полинки я попросил всех и родителей, и друзей не называть её «Полинка», а только «Полина». Я называю её так сам, мысленно говоря с ней. Лишь спустя пять долгих лет моя душа впустила новую любовь, но это вовсе другая история. Теперь каждый год четвёртого апреля я навещаю Полинку и ставлю за неё свечку в церквушке на кладбище. Иногда хожу и чаще. Дарю ей две ромашки и разговариваю с ней. Лет пять назад заметил, что местечко её упокоения начинает запустевать. За прошедшие годы я ни разу не встретил там её родню. Порой там бывают мои одноклассники и часто Мишка со Светкой. Я периодически крашу оградку, подвожу золотой краской буковки, убираю листья и принесённый ветром мусор. Я продолжу это делать, пока меня самого не уложат в сырую землицу, ведь чувство вины за причастность к смерти этой девушки не покидает меня по-прежнему.
Иногда задаю сам себе вопрос, а смог бы я тогда пожертвовать собой ради Полинки? И не могу дать однозначного ответа, тщетно пытаясь поставить себя на её место, когда иного выхода не нашлось. Похоже, она в свои вечные семнадцать любила меня больше моего. Это сейчас, не дай бог, случись мне выбирать, между собственной жизнью и жизнью любого из моей семьи – не задумываясь, сделаю выбор в пользу семьи. Моя та рана затянулась, но не зажила полностью, ведь часть моей души навсегда осталась с моей первой любимой женщиной, с которой я стал мужчиной. Полинка была подобна метеору, появившись тусклой звёздочкой, она ярко, даже ослепительно прочертила мою жизнь и исчезла. Это было. Этого уже не изменить.
«…И юность ушедшая всё же бессмертна.
Как молоды мы были…
Как искренне любили, как верили в себя».
***
– Мамочка-а-а, пливет, – радостно закричал Петька с порога квартиры наших детей, – я плиехал с дедуской. Тепель я тебя и папу буду цуловать. Это пливет от ба́буськи…
2024 год.
Автор: Сергей Орст
Подписываясь на канал и ставя отметку «Нравится», Вы помогаете авторам.