Встречи с Ю. А. Гагариным
- Каждый год 27 марта ранним утром на Красной площади собираются родственники первого космонавта Земли Юрия Алексеевича Гагарина, его друзья, космонавты» возлагают цветы к Кремлевской стене. Затем вереница машин и автобусов направляется под Киржач — к тому месту, где 27 марта 1968 года врезался в землю учебно-тренировочный самолет, пилотируемый Ю. А. Гагариным и В. С Серегиным.
НЕЗАДОЛГО до гибели — в январе и феврале 1968 года Юрий Алексеевич завершал свою дипломную работу в Военно-Воздушной инженерной академии имени Н.Е. Жуковского. Тема была сложная, связанная с многоразовым космическим кораблем — прообразом широко известного сейчас «Бурана».
В то время я был начальником аэродинамической лаборатории в академии. Работал Ю. А. Гагарин в моем кабинете, и в течение полутора месяцев мы с ним виделись чуть ли не ежедневно. Поражали его целеустремленность, работоспособность и — особенно хочу подчеркнуть — скромность. Из Звездного городка он ежедневно приезжал на своей личной «Волге». Начинал день с просмотра газет. И нередко выражая досаду, недовольство, когда читая материалы о себе:«Ну, зачем это все». В нем не было рисовки, какой-либо позы. Гагарин действительно искренне огорчался «парадными» публикациями, считал это нескромным, ненужным. Вспоминается холодный зимний день 1968 года, когда он приехал немного позже обычного. Дорога была скользкая, до предела забита транспортом. В газетах в то время публиковались сообщения о неопознанных летающих объектах (НЛО). Очередное сообщение было и в этот день. Он прочитал заметку вслух и сказал:
— Много пишут сейчас о «летающих тарелках». То там, то тут их видели... Что это — материальные объекты или оптические явления? Хоть бы объяснил кто-либо из ученых, с чем мы имеем дело.
— Завтра в Доме журналистов состоится встреча очевидцев и ученых. Будет там и вице-президент Академии наук СССР академик Б. Н. Петров,— сказал я.
— Вот бы послушать, — воскликнул Гагарин. — Но завтра я занят, участвую во встрече с личным составом академии в Доме офицеров. А вы не собираетесь там быть?
Узнав, что я собираюсь поехать на встречу с учеными, Гагарин просил потом ему все рассказать. Но я все же пришел сначала в Дом офицеров (где начало было на 2 часа раньше) и сел в первом ряду.
Гагарин, увидев меня, сделал удивленное лицо. Прошло около часа. Вдруг Юрий Алексеевич поднял над столом руку и показал мне на часы. Я тоже посмотрел на часы и продолжал сидеть. Время еще было. Тогда он поднял вверх тарелку, стоявшую на столе, повернул ее ко мне и снова показал на часы. Жест был очень выразительный, и я поехал в Дом журналистов.
На следующий день рассказал Юрию Алексеевичу о встрече с учеными. Он слушал внимательно, видно, проблема эта, как и все неизвестное, его очень интересовала...
24 января в мемориальном музее имени Н. Е. Жуковского проходили научные чтения, на которых по традиции вручались премии имени Жуковского за лучшую исследовательскую работу года в области авиации. Накануне в разговоре случайно сказал об этом Гагарину. Он оживился и сказал, что любопытно было бы послушать.
— Поедем,— предложил я.
—А пустят?— спросил Юрий. — А удобно ли это?
Назавтра, часа в три, мы сели в его машину. Он — за рулем, едем. Мимо Белорусского вокзала быстро добрались до площади Маяковского, левый поворот, и мы в потоке машин на Садовой. Я все-таки спросил у Гагарина: Юрий Алексеевич, почему вы не пользуетесь служебной машиной? В этом году очень тяжелая обстановка на дорогах, то оттепель, то мороз под 25 градусов, дороги сплошь покрыты ледяной коркой.
— Да знаете, как-то неудобно брать служебную машину,— ответил Гагарин.— Кроме того, я себе больше доверяю, чем водителям-профессионалам. Уж больно много лихачей развелось на дорогах.
Незаметно в разговорах доехали до улицы Радио, где расположен музей. Никто не знал, что на чтения приедет Гагарин. Можно себе представить, какой переполох наделало его появление. Перед открытием чтений его начали приглашать в президиум. Но он упорно отказывался. Потом сказал:
— Ну как я могу идти в президиум, сидеть рядом с известными учеными, когда сам еще даже дипломную работу в академии не завершил?
И остался в зале. Когда кончилось заседание, и были вручены награды, один из лауреатов — руководитель дипломной работы Ю. А. Гагарина профессор С. М. Белоцерковский пригласил космонавта отметить это событие небольшим ужином в своей квартире.
— Но я на машине,— ответил Юрий.
— А мы вас отправим домой на служебной машине академии, а ваша машина переночует у нас в гараже.
— Ну тогда другое дело.
Юрий быстро адаптировался в новой обстановке и озорно сказал:
— Вот пока хозяина нет, ручки у телевизора покрутим и вообще рассмотрим, что тут есть, — и весело, заразительно рассмеялся.
В заключение расскажу историю фотографии. Фотография сделана 17 февраля 1968 года — за месяц с небольшим до гибели Гагарина. В тот день он защитил диплом, получил знак об окончании академии. На защите не было никого из его родных. Когда мы поднялись в квартиру первого космонавта в Звездном городке, Валентина Гагарина, поздравив Юрия, сразу же обратила внимание на этот знак. В этот момент я и сделал несколько снимков. Он был веселым, радостным, энергичным. Таким и остался в моей памяти.
В. ШИТОВ, лауреат Государственной премии СССР. Фото автора.
ВОЗДУХ СТРАНЫ ДЕТСТВА
- «И какая-то огромная мощь чудится мне там на родине, какая-то животворная сила, которой мне надо коснуться, чтобы обрести утраченный напор в крови»,— так писал Василий Шукшин о родных местах. Этот очерк — результат поездок в родное село Шукшина — Сростки, встреч с его земляками, разговоров с ними. Что думали о нем! Как воспринимали его произведения! Какими прочными духовными нитями было связано творчество писателя с жизнью отчего края...
ЗАВУЧ сросткинской школы Надежда Алексеевна Ядыкина ехала в Нальчик подлечиться. «Забуду в пансионате обо всем, отдохну...» Не получилось: учителя, узнав,что среди них землячка Шукшина, назавтра уже собрали огромную аудиторию: «Рассказывайте!..». Где бы ни пришлось очутиться землякам Шукшина, горячий интерес к Сросткам привычен для них. Теперь их не захватишь врасплох — в любом путешествии готовы быть заочными экскурсоводами по своему селу и биографами известного писателя, режиссера, актера.
ОЧЕВИДЦЫ подтверждают
РАССКАЗЫВАЙТЕ!» — легко сказать! А если ничего необыкновенного не вспоминается, если текла жизнь, как у всех, и всплеск его таланта был так неожидан, что и не верилось, «откуда что взялось?!». Помнили обыкновенного деревенского парнишку, этакого молчуна с внимательными глазами. Приходил себе в школу, как все, в полосатенькой рубашонке, в сапогах, смазанных дегодьком. Этот запах витает над ровесниками Василия Шукшина, как запах детства, и сегодня. Матери сами вырабатывали кожу, а смазывали её для того, чтобы не очень ссыхалась в жару и не размокала в слякоть.
Парнишка тот стихов не писал, стенгазет не выпускал, на клубной сцене не бил чечетку, а что гармонь-то на вечерках держал — так разве это невидаль?! Каким было его детство — ни убавить, ни прибавить,— рассказано в шукшинской книге «Из детских лет Ивана Попова». Голод, холод, война, изнурительная работа. Помните рассказ «Бык»? Очевидцы подтверждают, что все так и было: капризный бык не только в просо мог спрятаться, дабы увильнуть от работы, но в жаркий день в водах Катуни залегал — и надолго. А на табачных плантациях подолгу ждали поливальщика с бочкой...
Стали постарше — в уборке урожая участвовали, днем и ночью скирдовали снопы, перерабатывали зерно на току. Возвращались домой пешком и до самой деревни «песня- ка» задавали, молодость брала свое. Тут и на вечерки собирались, где «звуки вальса лились» и, не переставая, звучали частушки. Василия из этой поры помнили другим — розоволицым, сосредоточенным молодым человеком, которого хорошенькие девчата неизменно выделяли среди ровесников. Это он шел с гармонью (за два пуда муки выменял в Талице) во втором ряду парнишек, с независимым видом засунувших руки в карманы, а впереди — «плетень» из сорока девчонок, растянувшихся под ручки на всю ширь деревенской улицы. Так они гуляли.
Первые искры его дарований вспыхнули за пределами Сростков. Стенгазеты начинает выпускать в Бийском автомобильном техникуме, учение в котором, как признался потом, нужно было ему, как корове хомут. Актерские нотки прозвучали впервые в Севастополе, где служил, во флотской художественной самодеятельности. Об удачном концерте, где Шукшин выступил как чтец, актер и режиссер одновременно, написали в «Советском воине», поместили фото. Шурка Калачиков узнал друга, но для достоверности обменялись краткой информацией в письмах: «Васька, это ты?!» — «Старик, это я».
А вот о том, что Василий каждую свободную минуту отдает тому, чтобы засесть за свои тетрадки — пишет что-то, тот же Шурка хорошо знал. Бывало, придут с Саней Куксиным в гости, а мать Василия — Мария Сергеевна— и не пустит: «Чуть попозднее, а, ребята?..». Было время, друг их нигде не работал, писал с утра до вечера, имать во всем его поддерживала.
Наконец-таки решился показать тетрадки в журнале «Сибирские огни». В публикации отказали, но с оговоркой, что талант есть. Расстроился он тогда очень. Долго разговаривали с Калачиковым: «Все равно буду писать, вот увидишь, старик! Надо только терпения набраться и — работать. Вон у Мопассана, я читал, так же было. Отказывали, отказывали, а потом, как «Пышку» напечатали, так и все отвергнутое пошло...» Было ему восемнадцать лет.
ПРАВО НА ИСКУССТВО
КАЖДЫЙ талантливый человек знает, чего он стоит, но не у каждого находятся силы убедить в этом других... Дольше всех в своем праве на искусство Василию Шукшину пришлось убеждать земляков. И не он первый вышел в Сростках в знатные люди, видывали здесь разное, но почему-то именно он оказался «особой статьей» в смысле признания. Вот и ВГИК уже позади, и дипломная работа «Вас вызывает Лебяжий» показана сросткинцам в клубе (киноаппарат Саша Куксин установил тогда в зале, чтобы по ходу действия фильм останавливать и обсуждать непонятное), и «Живет такой парень» награду из Венеции привез, и рассказы выходят в центральных газетах, журналах, сборниках — землякам все неймется.
И в книжках-то все напутано! Если название деревни правильное Баклань, Талица или Суртайка, то все жители и события, с ними происходящие, навыворот. Вот Алеша Бесконвойный из одноименного рассказа — вовсе не Алеша, а Шурка Гилев, герой же по фамилии Гилев вытворяет то, что в жизни совсем не с ним происходило, уж они-то знают!
Одним словом, не нравились рассказы землякам.
При встречах по-прежнему норовили спросить:
— Ну, расскажи, Василий, и как это ты из лаптя в сапог превратился?
— Да так вышло, так захотелось мне,— отвечал он.
И как ни обидно, наверное, было слышать такое на родине, без которой дышать он не мог (последнее время, говорят, чуть ли не каждый месяц появлялся, самолетом четыре часа до Новосибирска, поездом ночь до Бийска, а там рукой подать до Сростков. Не успеешь погрузиться в раздумья, и летит машина по Чуйскому тракту), воевать с земляками он не собирался. Приезжал. Один или с друзьями. Рыбачил. Писал. Отдыхал.
Однажды захотелось угодить друзьям-рыбакам Калачикову и Куксину — привез капроновый бредень. Закинули раз-другой — не для Катуни оказалась новомодная рыбацкая снасть, всю изодрала камнями своенравная речка. С горя отправились в клуб, где Куксин работал киномехаником. Александр Куксин умело пропагандировал фильмы, а уж шукшинские-то в особенности. Позднее Василий подарил ему два сценария с автографами: «Живет такой парень» —«Сане Куксину, другу и активному пропагандисту кино» и «Я пришел дать вам волю» — «Сане Куксину, другу, тоже далекому от родины» (Александр Георгиевич давно живет в Гудермесе, в Чечено-Ингушетии, работает в депо). Во второй надписи чувствуется, как болезненно переживал Шукшин разлуку с «малой родиной».
Самым любимым занятием Шукшина в Сростках были беседы с мужиками. Писал, в основном, ночами. В новом доме, который подарил матери, было просторно, и когда под утро она увещевала его: «Вася, усни», в ответ слышала одно и то же: «Некогда, мама, подожди. Когда приезжаю в Сростки, мне так легко пишется. Гляну вокруг — и все, о чем хочу сказать, оживает во мне, природа сама подсказывает, что писать...»
Так и шли чередом — в Москве своя жизнь, в Сростках — своя. Он снимал фильмы, выпускал книги, играл роли, получал звания и призы, обретал имя. А здесь, на подмостках сельского клуба, имя это звучало, как и прежде, по-свойски, негромко.
ВКУС КРАСНОЙ КАЛИНЫ
ПЕРВАЯ «творческая» встреча с земляками прошла импровизированно. Вышел он тогда на сцену с однокурсниками Ренитой и Юрием Григорьевыми (их фильм «Праздники детства» удостоен в 1983 году Государственной премии СССР), пошутили, посмеялись. Василий был не красноречив, говорил с остановками, запинаясь. На том и расстались. Настоящую встречу через четыре года подготовила библиотекарь Дарья Ильинична Фалеева, неутомимая «шукшинистка», вдохновитель и организатор музея в селе. Василий Макарович согласился не сразу, заволновался, заходил по комнате, а почему, объяснил лишь два года спустя: «Мне приходится выступать перед весьма большими аудиториями в больших городах, но волнуюсь там меньше. И все потому, что здесь, дома, чувствую себя в долгу перед вами: я так еще мало сделал!..»
Через четыре года он снял «Калину красную» — вот тогда и «шелохнуло» земляков в другую сторону. Тут и близкие родственники вздохнули посвободнее — вышел из их Васи артист, состоялся художник. Ведь не забыли давний разговор с дядей Иваном Игнатьевичем Шукшиным. Василий один знал, на что присягает, чего хочет. Лежал он тогда дома, приходил в себя от болезни, из-за которой на год раньше демобилизовался со службы. Мать лечила его язву зверобоем, настоянным на меду. Мед брали из куксинских ульев. Дядя с братом пришли проведать.
— Знаете, задумал я поступать во ВГИК...
— А что из тебя получится?
— Артист.
Родственники засмеялись.
— А выйдет?!
— Надеюсь, выйдет...
Поступил. Через год написал матери, что хочет одновременно учиться и в Литературном институте. Мать опять побежала к Ивану Игнатьевичу, который, к слову сказать, на пять лет моложе Василия. Посоветовавшись, написали по-крестьянски кратко и ясно: «Если сил хватит и воли — не возражаем...» Литинститут он закончил экстерном за два года.
— И тут все его искусство и открылось...— говорит Иван Игнатьевич Шукшин,
А вот рассказы Шукшина земляки оценили лишь после его смерти. Помню, как сама читала их в то время, когда катилась повсюду волна восхищенного признания. И одним из самых пронзительных запомнился—«Осенью». Помните, там старик-паромщик перевозит через реку похоронную процессию, провожающую в последний путь ту, которая некогда была его возлюбленной?! Но невеста хотела непременно венчаться, а жених, комсомольский активист, артачился. «Теперь оглядываясь на свою жизнь, Филипп знал, что он тогда непоправимо сглупил. Расстались они с Марьей. Филипп не изменился, потом никогда не жалел и теперь не жалеет, что посильно, как мог, участвовал в переустройстве жизни, а Марью жалел...»
Второе рождение рассказу дало его мастерское исполнение по радио Михаилом Ульяновым. В Сростках прозвучал он поздно вечером. И вдруг так ясно подумалось самым чутким слушателям о молодом Шукшине. Дарья Ильинична Фалеева рассказывает, как утром повстречалась с соседкой:
— Ты слушала?
— Слушала.
— А тебе не показалось, что этот рассказ посвящен...
— Показалось. Ей...
Прототип героини, уже одна из немногих, оставшихся в живых, живет в небольшом Горноалтайском городке.
В ШУКШИНСКИХ рассказах нет ничего выдуманного. Жил он в Москве, а писал и мыслил о своей родине, и это вам скажет любой его земляк.
Катунь, паром, речка Федулка, заветные Камушки, гора Пикет — все живо, все дышит и объемлет красотой. Вот оранжево улыбается облепиха, вот горделиво цветет бесполезная ягода крушина, вот маленькие серебряные цветочки, рассыпались в траве... И поражаешься тому, сколь полной грудью дышал этот человек, склоняясь над чистым листом бумаги, потому что именно в литературе — исток его творчества. Он знал, о чем хочет сказать, он любил Родину, был предан ей, и она давала ему силы для новых трудов.
Я беседовала с двумя шукшинскими героями. Григорий Георгиевич Трофимов, много лет проработавший председателем сельсовета в Сростках, приходится Шукшину родственником: женат на тетке Василия Макаровича по отцу. Екатерина Михайловна не намного старше племянника и хорошо помнит одно лето, когда ей, девятилетней няньке, на целые дни доверяли маленького Васю с сестренкой. Буйные зеленые травы во дворе шукшинского дома, в которых возились дети, с головой скрывали всех троих...
«Простой он был. Не выставлял себя. Одевался обыкновенно, мы и не спрашивали тогда, кто он и где работает...»
— А с рассказом «На пароме» было так,— говорит Трофимов.— Прочитал и вижу — вроде я, а вроде и нет. Было такое, стали безобразничать на талицком пароме (вечером меньше, чем за десятку, не перевозили), вот я и поехал поговорить с председателем, чтоб не драли с людей. А что, мне по службе положено. А он взял да и описал. Так вот как в последний-то раз приезжал, я все хотел спросить: «Это кого ты там намалевал, Василий?!» Не удалось...
А вторая — бабка Ермолаиха, жена Емельянова Ермолая Григорьевича («Дед Ермолай»),
О ней в рассказе ни слова, но это она в тяжелое военное время ждала усталого бригадира дома. Он целыми днями и ночами в поле, а она хлеб пекла, по две квашни на день заводила и сегодня сама стряпает, пряничками угощает.
Ладно жили они со стариком. Когда-то рассказал ей Ермолай про случай, описанный позднее Шукшиным,— как дерзкие подростки ночью на току надули наставника, едва не до слез довели ложью, но так и не признались в проступке. Ермолаиха слово в слово рассказывает этот случай, хотя вряд ли читала когда рассказ, только вместо «обормоты» говорит «варвары»,— так ругал своих горе-работничков дядя Ермолай.
Почти ничего не слышит Никитична, время согнуло стройную некогда фигуру, избороздив морщинами доброе лицо. Девяносто пятый идет ей, двадцать три года живет уже без своего Ермолая, из восьмерых детей одна дочь осталась в живых — легко ли?!
КАК ЖИТЬ и для чего? Вряд ли можно однозначно ответить на этот вопрос, но очевидно одно, что всю свою «жизнь в искусстве» Шукшин измерял той же мерой, которая применима была к жизни тружеников Сростков, их каждодневной работе, честной и неболтливой, крестьянской заботе.
Анастасия Георгиевна Даньшина и Зоя Сергеевна Николаенко, сросткинские певуньи, участвовали среди других односельчан в фильме «Печки-лавочки».
— Там и увидели, какая дисциплина у него! Слов попусту не тратил, а уж скажет, как отрежет, так и быть должно... Это рассказывает Даньшина.
— А переживал, чуть что не так! Упадет в кресло, за голову схватится, аж побелеет весь, так убивается. Я ему как-то и говорю: «Василий, ну, и черт с ним, что не так она зашла, какая разница, сняли — и ладно...» Ничего он мне не ответил, ну, да я и сама уже поняла, что глупость сказала. А, знаете, что ему очень хотелось показать? Летние пастбища. Приеду, говорит, Острую Гриву сниму и ферму Сережи Бедарева. Там весной красиво — лес, горы, цветы... О таких людях, как Сережа, Яша Горячий (зимой и летом нараспашку), балалаечник Федя Телелинский из Чепоша, беззащитных, сирых, беспомощных, он всегда помнил и очень болел о них душой. Вот Федя играл у нас в «Печках-лавочках», так как он о нем заботился, справлялся всегда, здоров ли, хорошо ли его накормили.
В последний же раз виделись: «Зоя, говорит, думаю, бросить это кино. Писать мне надо. Вот «Разина» еще осилить бы...». Я еще поддела: «Ну, да так конца и краю не будет. «Разина» снимешь, там на Острую Гриву приедешь...» — продолжает Николаенко.
Не приехал. Ни с «Разиным», ни на Острую Гриву. Не хватило сил. Не смог сделать вовремя тот мучительный выбор между кино и литературой, о трудности которого еще во ВГИКе предупреждал его руководитель мастерской М. И. Ромм.
ДЕСЯТЬ лет прошло. Выросло новое поколение, те, двадцатилетние, которые с интересом приходили на первые творческие встречи с прославленным земляком, теперь сами задают тон жизни в селе. Как и прежде, многие уезжают из села, но и новых людей немало. Осели здесь, обрели родину.
На их глазах «малая родина» оценила своего сына. Шукшинские чтения на горе Пикет каждый год собирают тысячи людей из разных уголков, а уж из алтайцев редко кто останется в этот день дома. Исподволь, из глубины, не напоказ родилось, наконец, в земляках гордое — «наш Василий Шукшин».
Вот кому-то казалось, что слишком много грубости в рассказах Шукшина, а посмотрите, как отозвались они в людях через немногие пока годы — добротой, кротостью, нежной любовью. Посмотришь на односельчан после праздника на Пикете — все притихнут, как бы прижмутся друг к другу, стараются быть чуткими.
«И какая-то огромная мощь чудится мне там, на родине, какая-то животворная сила, которой надо коснуться, чтобы обрести утраченный напор в крови. Видно, та жизненная способность, та стойкость духа, которую принесли туда предки, живет там с людьми и поныне, и не зря верится, что родной воздух, родная речь, песня, знакомая с детства, ласковое слово матери врачуют душу. Благослови тебя, моя родина, труд и разум человеческий! Будь счастлива. Будешь ты счастлива, и я буду счастлив...»
Нина КАТАЕВА. с. СРОСТКИ, Алтайский край. Рисунок художницы Е. Романовой.
О ЧЁМ ПИСАЛИ СОВЕТСКИЕ ГАЗЕТЫ - заходите.